это всего лишь конец света

Большое яблоко запекается под восьмьюдесятью градусами Фаренгейта, а он непоколебимо натягивает легкую шапку по лоб и не носит ничего, кроме растянутых на коленях серых спортивных штанов и безразмерного худи. Бен не умеет держать язык за зубами и упрямо отказывается принимать существующие в определенных обществах правила. Заноза в заднице — его призвание, живи быстро, умри молодым — навязанное, но самозабвенно принятое кредо. Весь такой нонконформист и ходячий стереотип подросткового максимализма, но ему всего восемнадцать, разве можно винить его в постоянной головной боли Джо? (Можно). Джо улыбается сквозь мигрень, на что получает колючее: — Меня бесит ваша улыбка. Джо благодарит его за храбрость в признании («у меня рецидив лейкемии, волосы жалко пиздец, да и денег тоже»), на что Бен отхаркивает ему прямо в лицо: — Какая нахуй храбрость, я тут вообще-то делюсь переживаниями, а не хламидиями, разве вы не должны сказать что-то в духе «переживешь, перетерпишь»? Джо старается не поддаваться его провокациям и смотреть не в эти озлобленные на мир глаза, а на висящую позади Бена икону, одновременно шепча «господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить…», Харди тут же впивается иголкой ему под ноготь: — Как заебала ваша религиозная хрень, Отец Джозеф. — Просто Джозеф. И когда он к своим годам успел так остро заточить когти и нарастить столько децибел вокруг пугающего внутреннего крика «НЕ СМЕЙ МЕНЯ ТРОГАТЬ»? Человека всегда тянет к загадкам, как к не содранным коркам на ранах: пока не избавишься, пока не раскусишь — хрен успокоишься. Некоторые загадки засасывают в себя покруче смерчей Канзаса, некоторые заставляют кусать пальцы до заусенцев, некоторые — приходят в клуб поддержки онкобольных по настоянию матери и прячут все подсказки за стенами из кирпичей сарказма и показательного нигилизма. Оттого становятся еще интереснее. Соси, Индиана Джонс, ты потратил свою жизнь впустую. Джо играет не то в хорошего, не то в плохого копа, стараясь вытрясти из мальца явки с паролями от главного лабиринта: — Тебе не страшно? Бен издевательски вставляет меж ухмыляющихся губ сигарету и долго держит в уголке рта, пытаясь нащупать зажигалку в карманах; он знает, с каким трепетом наблюдает за ним Джозеф — зажжет или нет? — но молчит, отводит взгляд в сторону. Маццелло достаточно долго работал здесь, чтобы понимать: побег от зрительного контакта приравнивается к отказу дачи признательных показаний. — Я ничего не боюсь, особенно очевидных вещей. Наглая, наглая ложь; чуть наглее его комментариев по поводу случайно расстегнутых верхних пуговиц рубашки (вас что-то душит, Просто Джозеф? у меня от вас перехватывает дыхание, вы в курсе?). Потому что у абсолютно каждого из немногочисленных присутствующих в голове беспрерывно тикает таймер, на котором выгравировано: сколько тебе (мне) осталось? Джозеф насильно выдрессирован не сшиваться мыслями со своими подопечными; наставить на путь истинный, помочь прожить еще один день, уменьшить душевную боль, дать ощущение, что они не одиноки — пожалуйста, создавать личные привязанности — верный способ подавиться и задохнуться, это скорее прием самозащиты, чем бессердечность. Поэтому он отказывается проглатывать эту огромную таблетку под названием «странная, ненужная, абсолютно непрошенная, глупая влюбленность в подростка с опилками вместо мозгов», убеждая себя в том, что поправлять здоровье лекарствами здесь надо совсем не ему. — Джозеф, мне кажется, что Бог меня ненавидит, за что он послал мне такие страдания, он что, мудак? Можете передать ему там по своим каналам, что я с ним не в ладах? — Господи, огради меня от желания высказываться всегда, везде и обо всем… — заученно произносит Джо, многозначительно глядя на Харди. — Вы умеете разговаривать нормально, а? — чуть ли не психует юноша и капризно ударяет ногой по полу. — Я не понимаю, что вы несете. — У тебя какие-то проблемы, Бен? — Вас ебут мои проблемы? — Да, они меня волнуют. — Я не собираюсь вам их рассказывать. — А я не собираюсь их слушать, — неожиданно для себя выдает Джо, — давай я их прочту? В какой-то книжке по психологии он вычитал этот прием — расписать на бумаге свои переживания, не ожидая получить осуждения. Кому-то, кажется, помогает. В следующую субботу в его сумке, рядом с маленькой книжкой в аскетичной черной обложке, оказывается сложенный несколько раз лист бумаги с оборванным краем. Всю встречу он ловит на себе даже чуть испуганные взгляды и подмечает сомневающиеся дерганные движения от раздумий, стоило ли отдавать письмо в руки совершенно незнакомому человеку, хоть и всего окутанного неведомым прежде успокоением, от которого — на удивление — хотелось только брыкаться. Дома Джо с предвкушением разворачивает послание и вместо нарисованного во весь размер члена или надписи «иди в задницу» видит растянувшиеся, аккуратные буквы, даже выстроенные в осознанные предложения, не пропитанные оскорблениями. Он краем сознания подмечает в себе, что ему приходится прикусывать губы, чтобы не заулыбаться от триумфа, тягучего ожидания и кучи непонятных чувств, растекающихся равномерными кляксами по телу, будто бы ему снова шестнадцать и будто бы ему впервые дарят самодельную валентинку (правда, вместо нее — что-то похожее на предсмертную записку). Просто Джозеф, буду звать тебя Джо, потому что меня раздражает уважительное общение с тем, кого я ни во что не собираюсь ставить. Джо, ты спросил, страшно ли мне, так вот — я пиздец как боюсь. 1) Я пиздец как боюсь видеть, как морщины на лице моей матери углубляются под тяжестью горя. Банально, но ведь родители не должны хоронить своих детей, а это, в моем случае, неизбежно. 2) Я пиздец как боюсь, что моему лучшему другу, который держал меня за руку во время большинства процедур, придется держать ее в последний раз, и в этот она будет нестерпимо холодной. 3) Я пиздец как боюсь, что обезболивающие в моей тумбочке закончатся в самый неподходящий момент. 4) Я пиздец как боюсь, что, в конце концов, меня собьет машина или поджарит молния — тогда все это было напрасно. 5) Я пиздец как боюсь, что не успею с кем-нибудь хотя бы поцеловаться. Расскажешь, что я девственник, клянусь — я восстану из-под земли, и ты будешь первым, кого я сожру. Не знаю, что меня еще держит. Я бы выколол себе глаза, лишь бы не видеть неловкость в движениях своих знакомых, которые не могут нормально веселиться со мной, потому что мне надо взять передышку после нескольких минут нормальной ходьбы; я обуза, Джо. Я придумываю себе отмазки каждый раз, когда открываю глаза. Я мечтаю повиснуть иэном кертисом под потолком, но потом убеждаю себя, что надо встречать рассвет — вдруг он придет, а никого нет? (а еще я никогда не будут так же крут, как Иэн Кертис) Раз в неделю я прихожу в эту вонючую комнату с блевотным голубым ковром, смотрю на тебя (менее блевотного), тщательно подсчитываю присутствующих и веснушки на твоих щеках (уже не так тщательно), падаю в объятия истерики, потому что замечаю, как Эрик стал совсем прозрачным, а ты все продолжаешь притворяться, что у меня отстойные шутки (но я же вижу, как ты весь светишься, когда я обращаю внимание на тебя… блять, ты такой очевидный, аж противно), и это, наверное, единственное, что сдерживает меня от того, чтобы растечься кровавой лужей по рельсам метро и подарить крысам подземки пару дней обжорства. Так что, да, Джо. Мне страшно до трясучки, я разве что в штаны не мочусь. Иногда все кажется настоящим концом света, но потом я думаю — это, блин, всего лишь конец света. Это конец света для меня одного, все оставшиеся будут продолжать ругаться на жару летом и скучать по ней зимой. Вряд ли что-то изменится с уходом какого-то Бена Харди, как думаешь? Твой, (не буквально, но ты понял), Бен. Пару раз за прочтение Джо успевает переосмыслить отношение к поп-психологии и к себе в частности. Столько самоненависти было в этих чернильных закорючках, Джо понимал это, как никто другой. Он ненавидел себя; ненавидел — вопреки всем догмам — свою жизнь; но тайно, стараясь не перебирать эту мысль слишком долго. Больше всего в этой жизни он ненавидел две вещи: а) свою работу — потому что это боль, боль бесконечная, со смакованием жующая твою плоть и разум; его ушам знакомо столько прощальных слов и столько разочарованных в своей судьбе голосов. Что он мог посоветовать этим детям? В пособиях прописана тысяча и один способ поддержки, его язык упрямо скользит по трафарету нужных, почти что стерильных фраз из них. И если хоть одному из его подопечных это поможет — он будет даже немного рад, хотя, на самом деле, по вечерам в его голове рождалось столько пугающих оборотов, что он бросался на колени и до жжения в губах вымаливал прощения за такие греховные постулаты: дети, если хотите — убейте своих любимых и станцуйте польку на их кишках, возлюбить врага своего? нахуй! закидайте его дверь отборнейшим мусором и гнильем, сами станьте гнильем и оставьте после себя хоть что-то, кроме ноющих подворотен, боитесь — прыгайте, если понимаете, что вам разобьют сердце — разбейте его первыми, если вы, хоть и самую малость, готовы уничтожить всю свою жизнь, всю свою веру, все свои устоявшиеся шаблоны поведения из-за какого-то малолетки с кучей скрытых комплексов, от которого вечно воняет сигаретами и больницами, и которого вы знаете минут пять — пусть не остается даже руин, лишь бы это делало вас счастливыми. Но он — славный проповедник в крохотной церквушке, затерянной на улочках душного Бруклина, и он обязан против своей сущности врать тем самым детям, что покой их спрятан в смирении. б) свою привычку любить не тех, кого следует — на что было бесчисленное количество причин и только одно утешение: раз Бог послал, значит так надо; значит это все проявление Его, Бог есть любовь, любовь — самое сильное чувство, отпихивающее локтями веру с надеждой… Да даже сам Мартин Лютер завещал: «будь грешником, греши сильно», что значит — с полной самоотдачей и от души. Каждую субботу Джо диктовал себе инструкции по укрощению этого обжигающего чувства в груди и стремительно падающих вниз внутренностей. Но потом тот парень как-то по-беновски смотрел, по-беновски хватал за жабры и не давал вздохнуть, по-беновски посылал к чертям (всех вокруг, в особенности самого Маццелло); так искренне, — Джо оставалось только обещать себе, что в этот раз пусть делает, как хочет, но в следующий так уже не прокатит. До скрипа сжав туго натянутую простынь, он закрыл глаза и уткнулся лбом в матрас; его зубы крепко стиснулись, вены налились дрожью, из носа вышло только подобие рваного выдоха, Боже, продли эти «следующие разы» еще хоть немного; дай мне сил выдержать еще одно испытание его смехом и жаром от танцующих в глазах искр; отрежь от предназначенного мне и привяжи ему, только, пожалуйста, не забирай целиком. Вы не подружитесь.

///

— Давай без жалости, Просто Джозеф, мне вообще насрать, что вы там думаете, я только… — ловит его у входа Бен, цепляясь кончиками пальцев за запястье. — Ты же вроде решил звать меня Джо? Что даже немного сбивает Бена с толку. — Да… Джо. — Привет, Бен. — Иди нахер, Джо. Что совсем не немного сбивает с толку Маццелло. И поселяет в нем червя сомнений, что автором письма был вообще Бен; по ощущениям это совсем разные люди: одному хотелось бормотать на ухо всевозможные эпитеты красоты и высокопарные сочинения на каком-нибудь итальянском с сильным акцентом, другому хотелось набить рожу и через зонд запихать пару упаковок успокоительных вперемешку с «ненавижу так, что аж с удовольствием». На этот раз Харди сует ему в ладонь смятую в комок бумагу, уже другого цвета, и шипит что-то действительно похожее на угрозу расправы.

///

Джо, Мой вопрос по-гадкому прост: можно ли любить потенциальную версию кого-то? Можно ли любить лишь возможный образ человека, который ты воображаешь в свободное время? Что, если он кажется откровенным говном, а на деле — не хуже твоего любимого Христа? Есть же что-то в каждом человеке такое… что-то такое, что заставляет тебя ковыряться палкой сначала в нем, а потом в себе?.. Типа, ну где же ты, маленький любёночек, вылезай. Мистер Маццелло, можно ли любить кого-то, вроде меня? Потому что мне кажется, что все дело в этом. Я невыносимый, мерзкий и пустой. Абсолютно пустой. Затыкаю яму, как могу, даже не понимая, чем именно. Мистер Маццелло, можно ли любить иную версию меня? С тем же уродским лицом и косыми глазами, но только с говором поприятнее. Джо, ты бы любил другую версию меня? А меня самого? вообще не твой, Бен.

///

Первая попытка поговорить об этом происходит только через четыре собрания. Весь месяц Бен выглядит каким-то загруженным и утопленным в собственных мыслях. Он даже игнорирует Джо и не выковыривает застрявшие меж зубов ядреные шутки, что ожидаемо отзывается болезненным уколом по самолюбию. Миссис Харди подходит к нему с ношей темных кругов под глазами. Он бы спросил, все ли в порядке, но в ее положении был совершенно очевиден полнейший хаос, с которым она сама пока что еще не успела разобраться. Он только подбадривающе держит ее за руку, а она держит его в ответ — этого оказывается достаточно. Вскоре у Исаака сдаются легкие и сил на дешифровку Бена совсем не остается. Джо, как человеку, ставшему малышу Исааку близким другом на последних месяцах жизни, родители доверяют чтение речи на прощальной службе. К ним Джо всегда подходит с особым трепетом, и в этот раз пишет так же чистосердечно. Он вспоминает, как Исаак упрекал людей в том, что на уме у них одни разговоры, но из их ртов не выходит ничего путного, а еще, когда надо говорить действительно о простом, их распирает на какие-то громкие рассуждения про смысл жизни и климатические условия Среднего Запада. И еще вспоминает его раскатистый смех со слышимым хрипом; он всегда отпрыгивал от стен эхом и заставлял всех вокруг смеяться еще сильнее. Он будет скучать по этому смеху. Уже в самом конце к нему за дальнюю скамью подсаживается Бен и настырно пихает в плечо, беззастенчиво начиная подтрунивать. — Да, Джо, это было не очень… Когда я откинусь, делай, что хочешь, только не пиши обо мне. Я не выдержу такого позора. — Ты так уверен, что мне придется писать про тебя? — Я на четвертой стадии, Джо. Он почти что хохочет. Джо хочется уточнить, где же он научился так шутить, а еще где его собираются хоронить. Джо хочется улыбнуться в ответ или сделать вид, что из-за акустики тут не разобрать ни слова. Джо невпопад говорит вместо этого: — Помнишь свое письмо? И вопрос оттуда? Бен хмурится, правда пытаясь воссоздать его в голове, потом, наконец, кивает, не убирая тень смятения с лица. — Смотри мне в глаза и вникай. И, Боже, эти глаза. Выражали совершенно любой ответ в диапазоне от «да / нет» до «мне страшно — потому что не сдался мне этот рай, если ты уже забил себе местечко в аду / мне страшно — потому что я не понимаю природу своих чувств», но в большей степени — «я готов». Джо предельно честен, в то же время — предельно труслив. Он слишком привык слышать неловкие оправдания и видеть, как контур губ искривляется под натиском «извини, но…». Поэтому, не дождавшись от Бена какой-то реакции (тот, верно, вообще не понял, в чем дело), произносит: — Да. — Что «да»? Вот говнюк. — Забей, — почти шепчет Джо и отворачивается в сторону процессии. Пока тот не видит, Бен прячет глупую улыбку за рукавом пиджака.

///

Нет, не может же быть он настолько непробиваемым, это просто невозможно… К этому времени Джо стоило бы запомнить, что Бен — сплошное, типичное «невозможно». Ты ему даешь, а он кидает обратно. Ты к нему с лаской, а он скалится. Ты кое-как, криво-косо, даешь знать о своих чувствах — он нахально крутит и вертит ими, как ему вздумается. Еще и строит вопросительное наивное личико, мол, «ой, а что это за штучка?». Маццелло сначала старается переключить поток мыслей на что-то иное, но никак не может успокоиться, пока не разберет этого противного Харди до запчастей. В какое-то утро к нему будто бы кидают на стол толстый сценарий со всеми просчитанными вариантами поведения; Джо пробегается по нему глазами, понимая, что знает все здесь написанное. Как всегда, самое очевидное прячется прямо под носом. Он с азартом ребенка принимает правила игры Бена. Не реагирует на его буйства, интересуется делами лишь в рамках общих вопросов, направленных одновременно всем участникам группы, и единственный раз, когда позволяет бросить на него взгляд, тот больше похож на пародийно насмешливый — смотри, я умею, как ты. Что закономерно — как по методичке — приводит к его зажатому у входа в подсобку телу и неожиданно, даже немного пугающе, крепкой хватке за предплечья и воротник. В то же время это ощущается как сжатая пасть хищника над кадыком. Теперь Харди, несмотря на свое положение, сам был пойман за хвост мышеловкой. Бен все равно ощущает себя ниже на ступень иерархии чисто по возрасту, поэтому находит нужным спросить разрешения/предупредить/отогнать/притянуть безмолвным у меня черная дыра в груди, не смущает? пускай. беги от меня. побегу с тобой. Джо ловит сильнейшую эйфорию только лишь от предположения, что застал Бена с поличным за установкой всех ловушек по пути в главную сокровищницу его гробницы. У Джо почти подкашиваются ноги. Бен сглатывает в последний раз. И тогда он сказал: — Ты мне нужен, как отчаявшийся ищет не осуждающего взгляда, — Я тебя хочу, как изголодавшийся просит куска черствого хлеба, — Я тебя люблю, как несправедливо умирающий шепчет с последним вдохом. Джо знает, он слышал такое сотни раз. Сын мой! Если будут тебя склонять грешники, не соглашайся. Не соглашайся. Не соглашайся. Не соглашайся. Мысленно — не соглашался, на деле — подставлял лицо искушению; искушение лизало пламенем, искушение еще никогда не виделось настолько адски приятным. Все разумные доводы растеклись в слюни. Осталось только нечеловеческое рвение любить. Первый поцелуй и первый раз Бена не должен был произойти вот так случайно, в какой-то захламленной кладовке, увешанной паутиной. Но его распаленные губы, подрагивающие и закатывающиеся время от времени глаза, изучающие чужое тело ладони и пролитый на лицо коктейль из всех доступных живому организму эмоций давал понять, что, в общем-то, он бы не променял это на отельные постели с выглаженным бельем. Потом были тесные речи, которые так стыдно вспоминать, упавшие на мокрый лоб пряди волос, тихое осознание, что все как в бреду, громкое биение двух сердец, на этот раз — думалось, что последний, — в полный, академический унисон. Джо вторил ему меж вздохов, едва находя силы на это: нуженхочулюблю.

///

Джо начинает догадываться, что последствия всех небогоугодных поступков все равно наступают. Он был счастлив. Тихо, скромно, но все еще счастлив. Он нарушил все, что можно нарушить; уже плевать, что там будет после смерти — рай, ад, нирвана, перерождение, — главное, что сейчас, именно в данной географической координате и единице времени, никто не посмел отнять у него воспоминания, впечатанные образами на подкорке. А над ним все шутили, типа, будь аккуратен со своими желаниями: воспоминания у тебя никто не отнимет, а вот их персонажей у тебя заберут по первой докладной записке соседа; произойдет это в темень, когда придется на ощупь искать пропавшего и в спешке пихать в руки чемоданы, наполненные до краев любовью; только их некому будет взять, Джо. Бен начинает тлеть также стремительно, как когда-то умел поджигать целые копии Рима. В один день он просто не приходит — для этого центра это уже тревожный колокол, поэтому Маццелло берет первый автобус к его дому, на пороге которого его встречает осунувшийся отец. — Он едва поднимается, — признается мистер Харди, — лестницы для него уже целый подвиг. — Мы можем с ним поговорить? Ему указывают дорогу до спальни на втором этаже. Только там он догадывается снять промокшее пальто и перекидывает его через перила, оставляя возможность каплям стекать на пол. Он, поколебавшись мгновение, стучит в комнату, дверь в которую украшена детским плакатом «не влезай, убьет», что чистая правда, и протискивается внутрь, тут же сталкиваясь глазами с этим. Бен лежит в одних домашних шортах и буквально изнывает от жары — в это время в оконной раме настойчиво свистит атлантический ветер. Он смотрит на Джо влажными глазами, как смотрят на бурлящий вулкан жители Помпеи с полотна Брюллова, и даже предпринимает попытку приподнять руку, то ли чтоб прогнать — тебе нельзя видеть меня таким, то ли чтоб подозвать к себе — тебе нельзя видеть меня каким-то другим, это я настоящий. Джо послушно закрывает за собой, щелкнув замком, бросается на кровать, прямо в этот костер инквизиции, и беспорядочно гладит мокрые плечи и шею своего мальчика, оставляя на его покрасневших щеках и лбу бешеные поцелуи; а тот тянется к нему за спасительной прохладой и запахом отсыревшей за ненадобностью совести. Джо стягивает с себя свитер, бросая его в угол к остальным вещам Харди, и ложится рядом, оценивая вид Бена, —скорее его призрачного остатка, чем настоящего Бена. — Я тебе не куколка, — бурчит он, когда Джо обнимает его недостаточно крепко. — Не огрызайся, — шепчет в ответ Маццелло, чувствуя, что еще чуть-чуть, и эта тонкая бледная кожа случайным образом надорвется, а из разреза прямо на ладони выпадет еще бьющееся сердце вместе с остатками печени. Бен улыбается впервые за долгое время, мягко и бесконечно нежно, даже не верится, что этот засранец может так по-честному улыбаться; края его зубов запачканы вытекающей из десен кровью. У него красивые до безумия руки с выступающими венами, но все пальцы уже напоминают потрепанные собакой игрушки; они — первое, что попадает в рот Бена, чтобы заглушить стоны, когда-то — от сладострастия, теперь — от незамолкающей боли. Джо нечеловечески страшно. Джо трясет сильнее любого эпилептика, режет низ живота самым острым скальпелем без укола анестезии; никакой морфий не скроет своими галлюцинациями повторяющуюся в голове мольбу: счастье мое, не умри, но он прекрасно знает из практики, что чудеса случаются только в фильмах, а рядом что-то нигде нет съемочной группы и режиссера с пластиковым стаканчиком пресного кофе наперевес. Маццелло кладет ладони на раскаленное лицо, почти не дышит, прикасаясь как настоящей святыне, говорит: — Иди ко мне. На что Харди, с присущим себе юмором, отвечает: — И дико мне. И все равно идет. Джо заставляет себя подняться, только когда дыхание Бена становится совсем ровным и не таким тревожным. Он напоследок целует уже спящего юношу в щеку, надевает свитер обратно и больше не оборачивается.

///

Домашние кошки уходят умирать в дальние закоулки вне своих родных квартир. Бен, в каком-то смысле, уходит ровно так же, осторожно намекая об этом за пару недель до назначенного нуля того самого внутреннего таймера. Он остается в больнице под одеялом из многочисленных трубок и непонятных простому человеку капельниц. От сильных обезболивающих он едва бодрствует, но в такие моменты находится не совсем в сознании. Джо злится и по привычке принимает все за глупый розыгрыш. Ему хочется вырвать все эти иглы из костлявых рук, трепать Бена за плечи и приводить его в чувства через пощечины; ну же, скажи еще что-нибудь колкое, назови меня последним придурком, забей последний гвоздь в мой гроб, плюнь в меня прицельно, Бен, не смешно! Джо впервые признается себе, что никого не любил до этого. Обожал, хотел, трепетал, но любить — никогда. И он начинает корить себя, что мог бы сделать все совсем по-другому, мог бы сплести их жизни чуть раньше, мог бы столько всего сказать и столько всего услышать в ответ. Он захлебывается ностальгией по временам, которых никогда не было; вода из образов ложных воспоминаний слишком сильно режет легкие. В среду мама Бена с осторожной улыбкой отдает ему сложенный лист бумаги. Пока его не было, ее сын очнулся на пару десятков минут, и первое, что он попросил — что-нибудь, где можно писать. После этого он ни разу не просыпался, снова рухнув в коматозное состояние вместе с ручкой, упавшей из расслабленных пальцев на простынь. Она плачет; несколько минут своей жизни она даже была уверена, что на ее глазах происходит настоящее чудо, что Бен вот-вот скажет «я кое-что забыл сделать», встанет и пойдет, как будто ничего не было. Джо понимает, что там. Процесс самораспада начинается, когда он оставляет письмо в хранящейся у себя дома стопочке, подписанной как «моя беда». И все еще носит маску спокойствия, потому что надеть костюм пострадавшего он успеет. Зачем-то он начинает считать, сколько дней Бен не доживет до своего девятнадцатого дня рождения, затем — сколько дней Бен не доживет до двадцать первого, затем — сколько бы им присвоила жизнь, и на ум не приходят никакие числа, кроме бесконечных; еще чуть позже он испытывает на себе влияние глобального похолодания, сверхвспышки на Солнце и точного попадания ядерной боеголовки прямо меж глаз. Потом его будит ночной телефонный звонок. Вместе с тихим писком автоответчика Джо окончательно решает, что любой вариант Откровения ему нравится больше этого.

///

Давнюю просьбу Бена он исполняет беспрекословно и молчит всю процессию в церкви. Слабина прорывается, когда ему удается улизнуть с похорон. Так неприлично, но необъяснимо нужно. Он вдыхает жутко знакомый запах изрытой земли на окраине кладбища. Дышит полной грудью и подставляет лицо последним греющим осенний город лучам солнца. Как долго заживают мозоли от того, что у тебя так быстро забирают самое дорогое? Джо не надо учиться жить заново. Он умел это делать двадцать пять лет своей жизни и вряд ли разучился за последние несколько месяцев. Приходится в кратчайшие сроки учиться заново жить без Бена — это даже сложнее.

///

Джозеф, хочу признаться: ненавижу привязывать к себе людей воспоминаниями. я знаю, насколько тяжело потом тащить их с собой. прости, что сделал тебя исключением. я так тебя люблю. пожалуйста, не грусти, не скучай. это же не конец света. мой дорогой Джо, мой Джо, Джо, где ты? где ты где ты где ты где