Не игра

      Ванная комната насквозь пропахла сыростью и дезинфицирующими средствами, а толстые стены, сокрытые за рябью из светлого кафеля, все ещё привычно давили на голову, ассоциируясь с тесными коридорами исследовательских центров «Амбреллы». Я подставила руки под струю ледяной воды, хлеставшую из поржавевшего крана, и прильнула ладонью ко лбу, орошая его мелкими каплями, словно они должны были помочь мне собрать в кучу все взъерошившиеся мысли. Провела кончиками пальцев по тонкой коже на шее, коснулась выступавшей ключицы, с недовольством осмотрела побагровевшие от напряжения тонкие губы и сощуренные круглые глаза, на которых не осталось и следа от косметики.       Неестественно светлые волосы, ниспадавшие на лицо слипшимися влажными прядями, не позволяли думать ни о чем и ни о ком, кроме Вескера и ненавистного родства с ним. Но волосы были не единственным напоминанием об этом. Упершись обеими руками о фарфоровую раковину, я на мгновение отпрянула, словно её пронзили нити электричества, добравшиеся и до меня, а потом снова вернулась в исходное положение, ощущая в грудной клетке, как вдруг заметалось от беспокойства сердце. Мне привиделась кровь, засохшая между моих пальцев, — как она, смешиваясь с водой, стекает извилистыми ручейками по белоснежной глади, громко приземляясь на плиточный пол.       Воспоминания напоминали неясные помехи на старом телевизоре, и сквозь них никак не удавалось пробиться, рассмотреть хотя бы одну сокрытую за ними картинку. С ощущениями всё складывалось иначе: они норовили вернуть меня в невесомость, в тот момент, когда действовала не я, а Эва, и когда ей наконец пришло время уйти. Вместе с Айзексом. После произошедшего, пустоты и отчаяния во мне было не больше, чем облегчения и надежды. Но значило ли это, что теперь мне точно нет дороги домой? Чип мёртв? Это уже не имело значения. Прошлая жизнь казалась давно забытым разноцветным сном, теплым и обволакивающим, который навсегда останется маяком, светящимся в отдалении, прошлым, которое позволяет мне быть собой, а не Эвой.       Имело значение только то, что осталось, и оставленное позади. И, мне думалось, всё складывалось не так уж и плохо, хоть и едва имело что-то общее со сценарием видеоигры. Айзекс мёртв, а это значило, что теперь узды правления корпорацией должны были полностью перейти Вескеру. А после него права собственности перейдут мне? Я не хотела об этом думать, ведь с недавних пор он вновь оказался в бегах вместе с Элис и другими приспешниками, ведь корпорацию успешно скомпрометировали, а все её тёмные дела всплыли на поверхность, когда некому стало их прятать. Теперь отношение правительства к ней — крайне негативное, а это значит, что шансов вернуть доверие общественности у неё уже никогда не будет. Сделка двух психопатов не состоится, и богатые мира сего не получат свою супер-сыворотку слепленную из всех вирусов и моей крови в придачу.       Не сбудутся и пророчества Спенсера о появлении новой расы — ведь мании его любимого ученика так же, как и его жизни, суждено было прерваться. Но пока жив Альберт, опасность для мира ещё существует. Пока есть подпольные лаборатории, маскирующиеся под больницы и военные базы, пока дышит хоть один последователь политики «Амбреллы» гласящей о том, что жизнь — это не более, чем бизнес, — угроза существует. Пока существую я — угроза существует. Ведь и я, и Эва с самого начала были частью большого плана. А частью «Амбреллы» я останусь навсегда.       Перестав вслушиваться в вовлекающее шипение сточной воды, я закрутила кран, и снова облокотилась о раковину, сжимая её по краям, пока внутренняя сторона ладоней заметно не покраснела. Я чувствовала, во мне было достаточно сил и злости, чтобы услышать под пальцами жалостный треск фарфора либо чьих-то костей, но уподобляться озлобленному мутанту совсем не хотелось. Хоть и давалось это с трудом.       Шумно выдохнув, я вскинула перед лицом руки, пытаясь унять нахлынувшую дрожь. В отражении напротив, сквозь худые пальцы я все ещё улавливала собственные дрожавшие кристаллики глаз, обрамляемые красным свечением. И всё это в связке напоминало мне сцену из какого-то дешевого фильма о кровососах, и девочке, которая никак не могла смириться с тем, что ей предстоит превратиться в одного из них. Да только смириться мне следовало уже давно, но не давал покоя вопрос, смотрел ли Леон на меня, как на человека, или всё-таки в нем росли зачатки страха, о том, что однажды я превращусь в что-то пострашнее вампира? Иногда я жалела, что он обо всем узнал.       — Но благодаря ему узнали все… — Я размышляла вслух, единожды опустив глаза. А потом снова уставилась на зеркало, и нервная вспышка поразила тело электричеством, ведь в отражении, помимо моего худощавого силуэта, вырисовалась стройная фигура в бежевом гольфе с высоким воротником, прятавшим тонкую шею. Её владелица даже не шелохнулась, но когда я рефлекторно потянулась к предмету, зависшему на краю раковины, оказалась ближе, и теплая ладонь легла на мое плечо, демонстрируя ярко-алый маникюр.       — Тебе не нужно прятать глаза от меня, — мягкий говор приятно мазнул слух, когда я вцепилась пальцами в прямоугольные солнцезащитные очки.       — Они прямо, как у него…       — Что? — Женщина прильнула ко мне, не скрывая беспокойства, пока я все ещё теребила в руке аксессуар.       — Да всё, — я выпалила слишком эмоционально, и сиплый голос жалко визгнул в полупустом помещении. — Глаза, волосы, теперь ещё и очки…       — Ты — не он, — она проговорила сквозь стиснутые зубы, показавшись разочарованной. — Теперь это всё в прошлом. И вообще, откуда они у тебя?       — Подарок от местного воспитателя. Чтоб медсестер не пугала, — я с досадой сжала губы, вспоминая напряженное знакомство с местным персоналом. Персоналом, который в прямом смысле склеивал меня по кускам, опасаясь, что в процессе самой странной в их жизни операции, я выпущу щупальца и трансформируюсь в какое-то неуправляемое чудовище, по типу Немезиса.       — Да уж, военным медикам тактичности не занимать. И это не воспитатели… Она всего лишь помогают тебе прийти в себя, готовят… — Она запнулась, намеренно теряя нить разговора. — Эти ребята вроде бы знают с чем имеют дело, но не до конца. Как и все мы. Но здесь тебе точно не нужно прятаться. Теперь мы все в безопасности. Хотя бы на время… — Слова Ады звучали убедительно и чересчур обнадеживающе. От неё веяло материнской заботой, но наставнический тон заставлял быстро вернуться в реальность. И давали знать о себе давние привычки с тех времен, когда только ей было разрешено контактировать со мной со стороны Вескера, и нужно было правильно подбирать слова, чтобы не травмировать девственную психику.       — Ты выгораживаешь их, только потому что с тебя сняли все обвинения. Ты снова чиста. Я не сужу… Просто почему-то уверена, что попала в очередной плен.       — Знала, что нельзя выкладывать тебе всё сразу… — Азиатка попятилась назад, прикрывая хрупкую дверь, отделявшую ванную от шумного коридора. В карих кристалликах мелькало сочувствие, и я старалась избегать зрительного контакта, ведь знала его причину. — Это не плен. Это надзор. Необходимый надзор, ведь иначе тебя сочтут подлежащим утилизации биологическим оружием. И если бы не Леон, так и было бы. Ты должна понимать, что теперь дела «Амбреллы» — это не только дела её владельцев. Теперь они касаются национальной безопасности, и Леон — тоже, ведь его завербовали в USSTRATCOM, и он согласился. Именно поэтому мы сейчас в госпитале военной базы, а не разбросанные по всему штату Миссури, как было раньше. Ракуун уничтожен. Но какой ценой. Благодаря взрыву экспериментальных ракет, Разрывы стали расширяться и уничтожать близлежащие базы. Так я смогла найти вас всех. Я просто хочу, чтобы ты понимала… — её рука уже слишком ожидаемо легла на мою щеку. — Ты не виновата в том, что вокруг тебя так и норовит разразится апокалипсис. Но ты уже сделала очень много, чтобы его предотвратить.       — И меня тоже завербуют. — Половину разглагольствований азиатки я пропустила мимо ушей, потому как не успела забыть за два дня после своего пробуждения о том, как героически она помогала Леону и Клэр избежать казни в лаборатории Вескера. На деле-то очень кстати сыграла смекалка Клэр, решительность Леона и знания Карлоса. А ещё отсутствие в здании Вескера и его озабоченность своим конкурентом в роли Айзекса. Но женщина, безусловно, помогла им выбраться и найти меня. Леон был уверен, что бомбардировку Ракууна мне пережить не удалось, ведь я находилась на близлежащей базе. Наверное, так бы и было, если бы Эва не решила пробудить меня от сна в формалине раньше времени. «Спасибо, Эва. Винтик, в системе, которой суждено развалиться. Ты была права».       — Это неизбежно, милая. Либо ты работаешь на Вооруженные силы, либо они работают против тебя.       — Значит, чистый лист… — Я сделала глубокий вдох, и задрала голову, уставившись на единственную лампочку на потолке, щедро заливавшую желтым светом небольшую комнату. Все это время, пока мы с Леоном и Клэр шугались то от Вескера, то от Айзекса, а потом наоборот, Ада сохраняла нейтралитет, как я и подозревала, и пыталась облагоразумить меня, хоть и в погоне за выгодой для себя. И стало казаться, словно всё неизбежно вело к этому моменту, в котором по прежнему были военные и противный белый кафель, но в котором наконец нашлось место и для мнимой надежды и правильного выбора. Мне предстоит работать на страну, о которой я с детства грезила. И хотя я не хотела быть солдатом, факт того, что вакцина из моей крови подействовала на Карлоса и помогла Шерри избежать моей мутантской участи, до дрожи меня вдохновлял. А на добровольную сдачу крови я была готова. Осталось привыкнуть, что теперь меня каждый раз не станут привязывать к столу…       — Да, чистый лист…       Пауза была настолько долгой, что я уже и забыла, что сказала, и поежилась от тонкого голоска, дунувшего мне в спину, и единожды качнула плечами. Я не видела Леона с тех пор, как впервые распахнула веки. Он отправился на учения, и должен был уже вернуться, да только плановый медосмотр, после которого я решила посетить ванную, не дал мне увидеть его сразу. Несмотря на непреодолимое желание вернуться в жилой блок, местные врачи оказались слишком настойчивыми, чтобы ему поддаться. Да и ко всему, мне начало казаться, что Ада снова начала опекать меня, как во времена, когда проект «ЭВА» был ещё в зачатке. Она была своеобразным связующим звеном с наружным миром, от которого пока не хотелось избавляться. Клэр вернулась к брату, ещё до того, как я пришла в сознание. В штате Небраска, в котором я оказалась, у меня был только Леон и сомнительной породы агентка. Надолго ли меня хватит?       За окнами, защищенными оградой, точно в тюрьме, с нетерпением топталась подбиравшаяся зима. Никак не удавалось осознать и поверить в то, что я проспала почти два месяца. Даже скользившая под рукавами свитера прохлада не казалась мне убедительной, а сладкий весенний аромат чужого парфюма, вонзившегося мне в нос во время прощальных объятий, и вовсе сбил с толку. Ада пахла сиренью и чем-то цитрусовым, и совершенно не напоминала опасную шпионку, а напротив, в своем непринужденном одеянии из узкого свитера и синих джинсов, полностью разрушала представление о себе, как о потенциально опасной личности, более напоминая одну из тех милых девчонок из уютных модных журналов.       Минуя просторный коридор на пути к жилому блоку, мне было сложно привыкнуть к тому, что за мной не было хвоста из потенциальных надзирателей, а перехожие безликие доктора в безразмерных белых мантиях только изредка окидывали мои очки недоумевающими, но лишенными зла взглядами. Некоторые из них накануне уверяли меня, что, наверное, моё тело ещё не полностью восстановилось после падения с двухкилометровой высоты, и как только это произойдёт, мои серые кристаллики вернут свой прежний вид. Но это было лишь предположением, ведь «наверное» — с уст доктора — всегда неубедительно. Оказавшись у нужной двери, напоминавшей более вход в невзрачное складское помещение, я недолго теребила ключ в замочной скважине, потому как серебристая ручка вмиг содрогнулась, и знакомый силуэт преградил вход, выглянув из дверного проема.       — Эва. Я тебя ждал, — слова вырвались из чужих уст на выдохе, почти шёпотом, но достаточно громко, чтоб одарить мой чувствительный слух невидимым прикосновением.       — Я тебя тоже, — мой ответ прозвучал куда-то в торс, обтянутый клетчатой рубашкой, ведь его владелец стремительно оказался напротив с целью сжать меня до посинения, и это точно было от вырвавшихся наружу эмоций, так и норовивших вылиться в слезы, застывшие на слизистой голубых глаз.       Бывший полицейский отпрянул от меня, освобождая проход в маленькую необставленную комнатку с темно-зелеными обоями. Складывалось впечатление, что раньше не её месте действительно была какая-то кладовка. Но это было всяко лучше, чем жить в казарме. Правда, эта комната была моей, а не Леона, и я вдвойне обрадовалась, что на пути к нему мне не пришлось пересекать ещё один лишний этаж. И хоть планам привести себя в относительный порядок не суждено было сбыться, было заметно, что парня не интересовало, спрятаны мои мешки под глазами за слоем тонального крема, и подведены ли глаза достаточно, чтоб добиться кошачьей выразительности, ведь он видел меня всякой. Растрепавшейся, напуганной, в крови и грязи, копошащейся в трупе собаки…       Неуместные мысли бежали от меня без оглядки, когда пересохшие губы обволокло тепло чужих, накрывших их без предупреждения, но достаточно нежно, чтобы не вызвать смятения. Для меня, после недавних событий, сошедших бы на безумный боевик с чересчур запутанным сюжетом, прошло всего несколько дней, а для состоявшегося агента ожидание моего воскрешения затянулось настолько, что любой другой на его месте уже давно утратил бы веру в лучшее. Любой другой, но не он, безнадежный оптимист, запрещавший мне брать в руки оружие, спасавший меня от укуса мутанта травяным спреем, банку с которым я сперла из-под носа у другого офицера. А ещё эта отвага, граничащая с глупостью. Жаль, я её так и не переняла. Страх о том, что однажды Вескер придёт за своей недалекой дочуркой, вышибал меня из долгожданного момента уединения с человеком, за жизнь которого я переживала всяко больше, чем за свою.       Я ответила на поцелуй как-то неспешно, пред тем неловко поерзав губами, ведь в голове о чем-то неустанно трубило, смешиваясь со страхом испортить момент. Леон обхватил руками моё лицо, а потом остановился, смотря на меня с пониманием, но щемящая грусть отпечаталась на его лице несмываемым клеймом. Слишком много позади, чтобы остаться прежними.       Он что-то бормотал о моем самочувствии, как всегда напрочь забывая о себе, но вместо шквала стандартных, но переполненных заботой вопросов, я вслушивалась в свист ветра, пробиравшийся через единственное в комнате окно с широкими белыми рамами. На них давно потрескалась краска, и они жутко скрипели при попытке приподнять ставни. Обсуждать бесконечные медосмотры совсем не хотелось. Хотелось наконец выйти наружу, прикоснуться к застывшему на брусчатке снегу, услышать грохот колес и рев автомобильных двигателей. Хотелось свободы, а не вечных обязательств. Но было одно обязательство, на которое я была готова идти сознательно — обязательство не оставлять Леона, хотя он вряд ли согласился бы на другое. Вряд ли оставил бы меня.       Его не интересует цвет моих глаз, волос, и он отчетливо ощущает, как я прячу внутри переживания об облачном будущем, на клеточном уровне чувствует мою скованность, но не акцентирует на этом, без опаски наблюдая за тем, как я оставляю на комоде солнцезащитные очки, избавляюсь от толстого свитера, оставаясь в одной майке. На моих руках следы от игл ещё не успели стянутся, стало казаться, регенерация в моем организме замедлилась, но это всё ещё не делало меня нормальным человеком. «В этом мире нужно искать не нормальных людей, а своих», — Кеннеди обронил, скользя пальцем по моему предплечью, минуя едва заметные шрамы, оставшиеся невзрачным напоминанием о том, что меня можно разрезать на куски, и я все равно буду жить.       В отличие от Леона, и всех окружавших меня людей. Если с ними что-то случится, смогу ли я оставаться собой в одиночестве? Пройдет много лет, Вескера не поймают, и из прошлой жизни останется только он, я и горстка утерянных мутантов, переживших эксперименты с материалом из Разрывов. Прах, устлавший некогда бодрствовавший Ракуун, и останки жителей, сгоревших в его недрах заживо. В тот момент, наполненный чувствами, тревожным ожиданием и запахом сирени, застывшим на моей шее, это не имело значения. Прошлое — в прошлом, будущего ещё не существует, — было только нынешнее, — то, что в нем осталось. Бери, что тебе предлагают, и иногда этого должно быть достаточно.       Бессознательное стремление прильнуть к застывшему в вакууме ожидания спутнику, было прервано им же, и на этот раз объятия показались робкими и по-детски слабыми. Адреналин не накатывал как прежде разрушительной волной, а в груди стучало уже от осознания реальности происходившего. Я уткнулась носом в шею спутника, как слепой котенок, и древесный парфюм на пару мгновений возвратил меня в полицейский участок: нос ущипнул забытый аромат железа, а ноги загудели, будто снова оказались в узких ботильонах, к подошве которых на протяжении всего пути мерзко липла густая кровь.       Где-то там в Миссури, небесную гладь больше никогда не рассекут чёрные вертолеты с двухцветной эмблемой. Не сбросят, как ненужный балласт, полуживую девчонку в адскую трещину в земле. Не разразится гортанный крик в переулках некогда тихого города. Леон двигался осторожно, и в настигшей тишине более не было места словам, пусть и звучали они из его уст всегда с чувством более сильным, чем то, которое он мог иметь просто к подруге. Новый поцелуй вовлек меня в происходящее почти мгновенно, но разум затмила пелена, словно крепкий алкоголь ударил в голову жгучими градусами, а веки невольно сомкнулись, когда обнаженная спина соприкоснулась с холодной кроватью, жалостно прогнувшейся под весом двух взвинченных тел.       Теперь мы были обязаны упиться присутствием друг-друга, ведь впервые, никто и ничто не могло, и не пыталось разделить нас. Ни ползущие твари, ни свистящие в ушах пули; никакого запаха гари и непрерывного движения — только вздымавшаяся от рваного дыхания чужая грудная клетка, больше не сковываемая узкой тряпичной рубашкой, и будоражившее желание, казавшееся запретным плодом. Невольно изогнувшись после череды щепетильных поцелуев, я почувствовала, как роятся мурашки в местах, к которым прикасались губы бывшего полицейского, как натянутые струны напряглись мышцы внизу живота, и как неожиданно тесно стало в бесшовном бюстгальтере, норовившем подскочить до самых ушей от моих змеиных извиваний.       Леон двигался крайне нежно, и время тянулось как патока, отчего возбуждение внутри нарастало, вытесняло беспокойство, сомнения, и метавшиеся в черепной коробке мысли, почти трансформируясь в физическую боль. Его пальцы зацепились за майку, избавляясь от неё, а потом аккуратно стянули домашние штаны, не задев белье. Я потеряла его взгляд, когда он стал изучать моё тело, обвел затуманенным взором каждый изгиб, и внутри меня всё непроизвольно сжалось от догадок о том, что он смотрит на меня сквозь призму произошедшего. Видит разбившийся об землю кусок мяса, представляет на месте маленькой груди месиво из костей и мышц, пытается не видеть выпавшие из живота кишки, отгоняет мысли о том, что я биологическое оружие.       — У тебя глаза такие, словно мертвеца увидела, — Леон всё ещё нависал надо мной, то ли оттягивая следующий шаг, боясь спугнуть меня, как дикого зверя, то ли мы всё-таки переборщили со спонтанностью, позабыв о воспитании.       — Размышляю, вдруг моя слюна токсична. Не боишься поймать какой Т-вирус? — я ответила почти без насмешки, ловля на теле неприятный холодок от сквозняка, вилявшего по комнатушке, или от того, что разгоряченный корпус парня перестал давить на меня всем весом.       — Поздно уже размышлять. За два месяца я уж точно обратился бы. — Он наивно улыбнулся, и его глаза при дневном свете показались почти прозрачными. Нотки смешинок отразились на лице. Чудесное зрелище, заставившее меня расслабить мышцы лица и шеи, и не впервые пальцы завиляли по натруженному торсу, изучающе, будто предо мной возвысился экспонат музея, к которому запрещено прикасаться. — Да я и тогда не боялся. В Ракууне… Это в прошлом. Оно тебя не достанет. Больше нет.       — А я думала ты шутил, когда говорил, что я от тебя так просто не отделаюсь.       — Это что, какой-то вызов?       На моих глазах бывший полицейский тотчас обрёл заговорщический вид, хитро зыркнул, взмахнув редкими ресницами, и продолжил управлять ситуацией и моими ощущениями, слишком быстро и немного небрежно избавив меня от нижнего белья. Нежное кружево отправилось прямо на плиточный пол, оставив мне лишь стеснение и подкатившую ко лбу кровь, перелившуюся на вмиг побагровевшие щеки. Нехарактерное желание пульсировало и в животе, и между ног, постепенно перерастая в мышечное напряжение, требовавшее немедленной разрядки. Горячий поцелуй лег на внутреннюю сторону бедра, и в горле пересохло, когда со рта вырвался первый неясный вздох.       Собственное тело стало казаться свинцовым, словно превратившись в одну сплошную мышцу, чувствительную до безумия. Не желая шевелиться, мне удалось лишь жалостно выгнуть спину и уцепиться пальцами в шершавую простынь, едва ли сдерживая невольный стон за зубами, ведь чужой поцелуй добрался до заветного места. Я чувствовала себя неприлично мокрой и грязной. Смазка, смешиваясь со слюной, стекала по моим половым губам, когда сквозь марево нахлынувшего удовольствия я расслышала шелест открытого презерватива.       Взор на мгновение прикрыла непроглядная ширма, мир вокруг рассыпался на тысячи осколков и снова собрался воедино, оставляя после себя неясные блики. Леон вошёл крайне осторожно, медленно набирая ритм, и томный стон, вырывавшийся из его груди ненароком, каждый раз взрывал маленькую бомбу из эмоций в моем разуме, заставляя меня дышать чаще. Всё его действия были крайне деликатными и чувственными: он целовал шею и грудь, заглядывал в глаза, в которых, наверняка, в прямом смысле пылал алый огонь, как у грёбанного десептикона из «Трансформеров», следил за тем, подаюсь ли я навстречу.       Я ощущала его всем лоном, каждое движение отбивалось во всем теле, толкалось в животе, разливалось четкими разрядами по каждой мышце. Словно каждая клетка тела активировалась, приняла наслаждение, — я ощущала его полностью. Мой слабый скованный стон стал жалостным, а когда сдерживаться не осталось сил и желания, — более звучным, хоть слабое беспокойство о том, что кто-то из местных охранников нас прервет, все ещё топталось на задворках сознания. Леона это волновало меньше всего. Густые брови нависли над веками, а лицо исказилось в томном удовлетворении, когда грудной стон, так сладострастно прозвучавший над моим ухом, не стал кульминационным и для меня тоже.       Казалось, тепла наших вспотевших тел, внутри которых возбужденно трепались молодые сердца, вовлеченные в любовную игру, хватило бы, чтобы согреть маленький городок. Он приземлился рядом, и кровать не впервые истошно скрипнула, бесцеремонно уставился на меня, и растянул губы в блаженной улыбке, полной наивности и юношеского самодовольства. Я приподнялась над ним, готовая сбежать в ванную, и очередной поцелуй лег на щеку, ведь в лоб — это на прощание. А для нас всё только начиналось.       — Леон?       — Да? — он взглянул вопросительно, поглаживая моё бедро.       — Заведём когда-то добермана?       На его лице застыло недоумение от выскользнувшего с моего рта слишком беспечного для окружавшей обстановки и ситуации вопроса. Будет ли у нас когда-то дом для этого, или нашей семьей теперь были ученые и настороженные военные, политические интриги и корпоративные войны? Я не знала, так же как и не знала почему вдруг вспомнила об оставленной в Ракууне Альфе.       — Одного было достаточно. — Бывший полицейский отрезал, и в его взгляде, устремленном куда-то в жалко скрипевшее окно, пронеслось столько всего, что не передать словами — только сердце тревожно дернулось в груди. Теперь всё будет иначе.