Тот, кто ищет

      Джинни шла, проваливаясь в мокрый песок пляжа. Снег быстро таял — только на тропинке, ведущей от коттеджа «Ракушка» к пляжу, еще лежал кое-где. Чудо, что снег вообще выпал: в прошлом году, в январе, его не было совсем. Впереди, радостно гавкая, неслась Эмили — норвич-терьер Билла и Флер. Сияющие волны слепили глаза, Джинни щурилась и жалела, что не взяла солнечные очки. Неожиданно захотелось побежать за Эмили, крича во все горло и размахивая руками.       Джинни сегодня разбудило солнце, просачивавшееся в щель между травянисто-зелеными шторами. Какое-то время она лежала, не двигаясь, и просто впитывала в себя утро: солнечные блики на потолке, далекий шум моря (совсем не тревожный), постукивание оберега из ракушек, висевшего на окне.       Такое утро было редкостью. С приходом Волдеморта к власти погода окончательно разладилась — туманы, холод и сырость сводили с ума: видимо, дементоры периодически пошаливали и забирались туда, где им нечего было делать.       У Джинни начинало сосать под ложечкой при мысли о том, что она может столкнуться с дементором один на один. Гарри учил их заклинанию Патронуса, и у Джинни неплохо получалось, она была безмерно горда — даже у Гермионы не сразу получилось! Но само заклинание так прочно было связано в памяти с Гарри, что внутри точно раскрывалась бездонная дыра, которую нельзя было ничем закрыть, зашить, запечатать. С такими чувствами нечего было и мечтать вызвать настоящего, телесного Патронуса. Не думать о Гарри, не думать.       Джинни просыпалась рано, пока весь дом спал, и выходила погулять с Эмили. Она давно мечтала о терьере, но родители, конечно, не могли позволить себе такую покупку. Вот, наслаждайся сбывшейся мечтой, говорила порой Джинни сквозь зубы, спеша за собакой по песчаному склону вниз к воде или взбираясь на холм, сквозь туман и мокрый ветер.       Помимо прочего, собака была прекрасным поводом не объяснять, почему ты шатаешься одна рано утром. Джинни прекрасно понимала, что и Билл, и Флер, и Фред с Джорджем беспокоятся о ней. На нее то и дело бросали внимательный взгляд, старались не обсуждать ничего, связанного с Гарри, тормошили ее глупыми шуточками, к которым она так привыкла, что и не замечала совершенно. Это выматывало. Джинни улыбалась, чтобы все наконец-то поверили, что с ней все окей, разговаривала беспечным тоном, писала статьи для газеты, которую они потом раскидывали по поселениям волшебников, помогала беженцам, которых приводил Билл. Только пыталась лишний раз не попадаться на глаза, чтобы не чувствовать на себе этот внимательный взгляд кого-то из старших.       Не всегда это получалось. Когда она вернулась с прогулки (Эмили вертелась волчком и тявкала, пока Джинни отстегивала поводок), из кухни выглянула Флер.       — О, Джинни, детка! Ты позавтг’акала?       Как же достало покровительственное «детка», точно она старше Джинни лет на пятнадцать. А не на каких-то четыре года, которые, однако, делали Флер полноправным членом Ордена Феникса, а Джинни держали на положении вечной младшей сестры, которую принято опекать.       — Да, — буркнула Джинни. — Спасибо.       Поначалу Флер пыталась подружиться с Джинни, отчаянно лезла на роль старшей сестры, рвалась обсуждать, как и что носят, подарила какие-то сережки и флакончик духов — «они пг’елестные, пг’авда?». Но быстро поняла, что Джинни, разговаривая с ней, думает всегда либо о том, что написали сегодня в «Пророке», либо о письме, полученном от родителей, либо о Гарри.       Мысли о Гарри были постоянной радиостанцией, звучавшей в мозгу независимо от того, что Джинни делала, говорила и чувствовала.       Она поднялась в свою комнату. Рисунок на обоях — вьющиеся веточки — казался радостным и уютным, когда был подсвечен солнцем, как сейчас. В постоянном тумане он выглядел как сеть мелких трещин, расползавшихся в разные стороны. Если Волдеморт придумал насылать туман в качестве психологического оружия, то это неплохо работало, надо признать.       Но в это утро оружие, видимо, дало сбой.       Вчера вечером в убежище оказалась Эми Вуд, кузина Оливера Вуда, незабвенного капитана команды по квиддичу. Она бежала вместе с родителями, и Джинни помогала им разместиться, объясняла, где что лежит, говорила, что теперь они точно вне опасности.       Стоило проверить их с самого утра — все ли у них в порядке, может, нужно что-то.       Джинни рывком натянула на себя старый коричневый свитер, который, не выдержав ее злости, затрещал в горловине. Пофиг, пойдет. Это Флер у нас тут главная по макияжу, всяким финтифлюшкам и модным образам. Они с Гермионой порой хихикали над тем, как Флер корчила из себя звезду. Не думать о Гермионе.       Она быстро сбежала по лестнице, надеясь, что никто не остановит, чтобы задать какой-то незначащий вопрос (а на самом деле — вглядеться в ее лицо). Пересекла небольшой садик, припорошенный снегом (к вечеру растает — но сейчас просто сказка), нашла кованую дверь в ограде, укрытую голыми ветками плюща, и прикоснулась к двери палочкой. Дверь с щелчком распахнулась, и Джинни, нырнув под ветками, очутилась в соседнем саду, окружавшем коттедж «Эвелина».       Все дома в округе назывались или поэтичными женскими именами, или чем-то морским, и Джинни иногда казалось, что она живет в книжке. Если бы не Волдеморт, ей бы здесь даже понравилось.       Джинни постучала в дверь коттеджа и осталась ждать на улице, разглядывая украшение, висевшее на двери: маленькое металлическое солнце в окружении разноцветных планет. От них по двери плясали солнечные зайчики. Луне Лавгуд бы понравилось — она любила такие милые вещи. Знать бы, где сейчас Луна. Не думать о Луне.       Каким именно образом Биллу удалось заполучить этот коттедж и кому он принадлежит, Джинни не знала. Возможно, Дамблдор когда-то позаботился и об этом.       Застучали шаги, и дверь распахнулась.       — Джинни! — Эми стояла на пороге. — Мам, да не волнуйся, это Джинни!       В Хогвартсе Джинни не особенно общалась с Эми. Эми училась на Когтевране и была крайне закрытым человеком — в отличие от активного, шумного и болтливого Оливера. Многие студенты Когтеврана казались Джинни странными, и ей было неловко разговаривать с ними, потому что она чувствовала себя жуткой дурой. Эми, впрочем, вообще редко разговаривала с кем-либо: все свободное время она проводила, забившись с книгой куда-нибудь в укромный угол. Эми была и внешне совершенно не похожа на Оливера, которого знал весь Хогвартс. Маленькая, с длинными черными волосами, которые делали ее похожей на принцессу, с тихим голосом — настолько тихим, что преподаватели всегда просили ее повторить. Оливер поначалу пытался ее опекать, но скоро убедился, что в опеке она не нуждается. Эми было хорошо с самой собой, со своими книгами и мыслями.       Вчера, когда Билл привел в коттедж «Эвелина» Эми и ее родителей, усталых, недоверчивых, Эми бросилась Джинни на шею и заплакала. Видно, слишком долго она держала все в себе.       — Позавтракаешь с нами? — спросила Эми, запечатывая дверь за Джинни сигнальными чарами так, как им показал Билл. — Родители сейчас спустятся, они очень устали вчера. Три ночи не спали толком, — сказала она вполголоса.       Пока Эми варила кофе, она тихо рассказывала, как месяц назад к ним в дом пришли люди из министерства с требованием зарегистрироваться в специальной базе «людей с нечистым статусом крови». Эми была полукровкой — ее папа был магглом — и во время рейдов авроров в сентябре она пряталась у дальних родственников. А потом рейды прекратились. Джинни знала, с чем это было связано, слышала от Билла: мест в Учреждениях не хватало, поэтому арестовывали, в первую очередь, людей с самым низким статусом крови либо детей из семей, на которые нужно было как-то повлиять. Эми как-никак была полукровкой (не самый плохой статус крови), а о полукровках на какое-то время забыли.       На этот же раз люди из министерства поставили их в известность, что матери Эми надлежит сдать палочку в качестве временной ограничительной меры. Про отца не сказали ничего, но смотрели на него так странно, что стало понятно — надо уматывать, пока их не отдали под суд за брак маггла и волшебницы. Был старый закон, который строго запрещал такие браки, мотивируя это нарушением Статута о секретности. Старый, но, увы, не отмененный.       — Мы не знали, кому можно довериться. Родители боялись, что если мы начнем искать какие-то возможности сбежать, спрятаться, то нас обвинят в связях с Орденом Феникса… И вот… Спасибо вам, — выпалила Эми, покраснев, и крепко сжала руку Джинни.       Джинни кивнула. Она до сих пор не могла привыкнуть к тому, как люди плакали и благодарили их, оказываясь в убежище, и старалась избегать таких разговоров. Но с Эми ей обрывать разговор не хотелось: Эми было полезно выговориться, а Джинни — узнать от очередного свидетеля, что происходит.       Кроме того, иногда Джинни казалось, что она разучилась разговаривать просто так, по-дружески. Она от природы не была слишком болтливой, но ни с Гермионой, ни с Луной не общалась уже полгода. Обмениваться дружескими письмами в их положении было просто опасно. Гермиона прислала одно письмо на Рождество, через почтовый ящик Фреда и Джорджа, их чудесное изобретение, устроенное по принципу Исчезательного шкафа. И все. С братьями Джинни не откровенничала, а для Флер была лишь «младшей сестричкой».       И Гермиона, и Луна, скорее всего, спросили бы о Гарри (уж Гермиона-то знала всю их историю давным-давно) — но это было бы, наверно, не так мучительно? Можно было бы рассказать, как бесит сочувствие, и постоянная озабоченная опека, и то, как от нее поначалу пытались прятать газеты, и как кипишь от ярости и мечтаешь врезать Амбридж по ухмыляющейся роже. Как она всерьез обдумывала притвориться кем-то и проникнуть в Учреждение, и как Билл догадался, и долго, тем самым сочувственным тоном, объяснял ей, почему это не сработает и почему Гарри от этого станет только хуже.       — А ты как? — вдруг спросила Эми. Они вышли в сад: Джинни хотела показать Эми тропинку к морю.       — А что? — Джинни растерялась. Она как раз закрывала калитку, думая о том, как сейчас они спустятся ее любимой дорогой к морю, будут долго-долго бродить по пляжу и пропитаются солью.       От Эми она не ожидала такого вопроса — откуда Эми вообще узнала, что… Чертовы гриффиндорцы, всему Хогвартсу разболтали.       Эми помолчала, теребя прядь. Потом заговорила, как бы через силу:       — Извини, но… я знаю, что ты и Гарри… А Гарри сейчас там… у Амбридж. Я, может, зря спросила, но…       — Спасибо, — Джинни почувствовала, что губы привычно расползаются в кривую улыбку. — Я нормально, все в порядке, правда. Гарри… он справится, я знаю.

* * *

      Вечером, возвращаясь от Эми (день получился спокойный, почти не тоскливый), Джинни, по обыкновению, тихо зашла в полутемную прихожую, готовая шмыгнуть наверх, пока ее не заметили.       Громкие голоса из кухни остановили ее. Там ссорились — что бывало крайне редко. Билл и Флер ожесточенно спорили.       — Билл! Она имеет пг’аво знать, что…       — Ты же знаешь, что она дальше сделает! Она ломанется через пол-Англии к нему! Флер, это небезопасно!       — То есть, когда вы занимаетесь своей газетой, это безопасно? Вас тоже могут поймать, но ты ей этого не запг’ещаешь!       — Флер, Джинни не может сидеть без дела. Согласен, это достаточно опасно. Но хуже всего — если она будет рядом с ним. На него охотится весь Аврорат с Волдемортом в придачу! А что, если его найдут? Ты подумала, что будет с Джинни тогда? Ты забыла, что с ней было, когда его схватили? А что, если Джинни арестуют вместе с ним?       Они замолчали. Джинни стояла на пороге кухни и чувствовала, что ей не хватает воздуха.       — Вместе с ним, — повторила она тихо, глядя на Билла, резко развернувшегося к ней. — Вместе с кем? Билл, Гарри… он сбежал? Да?       Раскрасневшаяся Флер стукнула ладонью по столу:       — Вот, Билл! Посмотг’и! Это пг’осто жестоко! Ты должен ей сказать!       — Сказать… что? — Джинни подошла к Биллу. Ее потряхивало. — Билл, если ты не скажешь, я уйду. Ты знаешь, я могу, и ты меня не удержишь. Гарри на свободе? Как? Где? Он у кого-то из «Ордена»?       Билл махнул рукой и отвернулся. Флер протянула Джинни газету:       — Тут написано, что ’Арри сбежал. Билл уже давно получил сообщение, что ’Арри пг’ячется у Тонкс. Мы пока не знаем детали… Джинни, детка!       Джинни бросилась в прихожую, к своей куртке. Обернулась к Биллу, стоявшему в дверях кухни и молча наблюдавшему за ней.       -Билл, дай мне координаты. Я не знаю, куда аппарировать.       — Джинни. — Его исполосованное шрамами лицо исказилось. — Джинни, я не могу.       — Зато я могу, — Флер решительно направилась к двери, срывая с вешалки зимний плащ и берет. — Если кому-то здесь не хватает мужества, то это не наша пг’облема. Пошли, Джинни. Я вот давно не видела Тонкс, надо их навестить.

* * *

      Джинни знала, что все смотрят на нее, но ей было плевать. Она смотрела на Гарри, замершего на лестнице, в нескольких шагах от нее — впитывала его образ, чтобы было, о чем вспоминать, когда она снова останется одна.       Он стал выше. Черты лица заострились — она замечала это и на колдографиях в «Пророке»: горе как будто превращало его в сплошные острые углы. На похоронах Седрика было так. После гибели Сириуса было так. Правда, тогда Гарри быстро оттаивал, острые углы уходили, и появлялась в нем та мягкость, та душевность, которую Джинни в нем так любила.       Что-то словно сломалось у нее внутри. Они рванулись друг другу навстречу, обнялись крепко-крепко — Джинни уткнулась Гарри в плечо (она не заплачет, не заплачет, не заплачет), где-то далеко ворковала Флер, кажется, уводя всех в кухню («Ой, как у вас мило! Я бы не отказалась от го’ячего чая — на улице ужа-асно холодно»), Рон похлопал Джинни по спине, проходя мимо.

* * *

      — Они не сразу мне сказали, что ты здесь, — пробормотала Джинни. Что-то было с голосом. — Билл не хотел… Он трус.       — Он… не трус, — ответил Гарри тихо. — Волдеморт ищет меня.       — Так говоришь, как будто это что-то новенькое, — хмыкнула Джинни. Она оторвалась от Гарри и взглянула ему в лицо. — Что, это сюрприз?       Он не улыбнулся.       — Джинни… Он не пощадит никого рядом со мной. Никого, кто будет помогать мне прятаться. Поэтому… Билл прав.       Его голос звучал взросло и как-то отстраненно — в этот момент он безумно напомнил ей Билла, и это ее взбесило.       — Не смей, — сказала она. — Гарри, не смей.       — Что?       Они по-прежнему стояли, тесно обнявшись, но Джинни показалось, будто ее окатили холодной водой. Она стиснула его плечо:       — Гарри, прекрати винить себя за то, что мы в опасности. Я — никуда — не уйду. Ты предупредил меня, я все поняла, спасибо, это было очень мило. А сейчас я решаю, что мне делать. Я не хочу проходить через это дерьмо одна, снова и снова, только потому, что ты решил, что так будет безопаснее!       Она поняла, что почти кричит.       — Я не собираюсь снова сидеть черт знает где и читать гребаные газеты! Выискивать в них твои фото! Пытаться понять, что они с тобой делают и как ты там! Сидеть и думать: что же там сука Амбридж сделает с тобой дальше? Все, хватит. Я никуда отсюда не уйду…       Гарри крепко прижал ее к себе — она растерялась, злость улетучилась куда-то — Джинни хотела сказать, как ее бесит, что никто не принимает ее всерьез… но это было уже не важно. Гарри шептал ей на ухо «Спасибо, Джинни, спасибо…», а она давилась слезами.       — Я не хочу, чтобы ты оказалась в Азкабане из-за меня. Там жутко, Джин, правда.       — Не из-за тебя. А… постой, ты там был?       — Недолго… У Амбридж разыгралось воображение. Она решила, что мне это будет полезно.       — Гарри…       — Я теперь понимаю Сириуса. Не знаю, как он там выжил…       — А ты… как?       — Никак. Меня Снейп вытащил.       — Снейп? — Джинни дернулась. — Постой…       — Он на нашей стороне. Я потом расскажу. Он меня спас. Это долгая история.       — Прекрасно, — Джинни шмыгнула носом, пытаясь прекратить, наконец, реветь, а то было уже неловко. — Истории я люблю.       В коридоре, громко топая, появился Рон.       — Эй, Джин, ты какао будешь?       Джинни закивала, радуясь, что можно немного прийти в себя. И так, обнявшись, они с Гарри направились в кухню.

* * *

      Гарри       Мы сидим на диване в темной гостиной, завернувшись в одеяло, и разговариваем шепотом. Никто наверху нас точно не слышит — сейчас уже глубокая ночь — но именно шепотом можно сказать то, что, казалось, невозможно сказать вообще. Голова Джинни на моем плече. Ее теплое дыхание щекочет мне щеку. Ее волосы пахнут чем-то персиковым, как и всегда… Я как будто проваливаюсь в прошлое — мы так же сидели с Джинни на берегу озера, весной шестого курса. Все самое плохое было еще впереди — но мы об этом не знали. Мы болтали о всякой ерунде, новостей о Волдеморте было никаких… После уроков мы сразу сбегали на озеро, было у нас там свое тайное место — на небольшом холме, за валуном, где нас с Джинни никто бы не увидел. Озеро сверкало в лучах заката, шпили башен Хогвартса мягко светились… Когда мы целовались с Джинни там, у озера… то все эти разговоры Дамблдора про большую войну отодвигались куда-то далеко, казались несерьезными. Мне думалось тогда: хоть бы Дамблдор ошибся в своих ожиданиях (старческая паранойя, с кем не бывает), хоть бы Волдеморт не успел создать так много крестражей, как мы думаем. Хоть бы у меня было время.       Я ничего не скрыл от Джинни. Получилось как после гибели Дамблдора: слова сами выплеснулись наружу. Джин умела слушать — без глупых вопросов, ненужных фразочек, вздохов и сожалений. Только про крестражи и про то, как нашел один из них у Амбридж, я промолчал. Джин могла говорить что угодно, но я знал: я не допущу, чтобы она попала в Азкабан, ни за что. А я не мог отказаться от нее — как ни пытался себя убедить, что это правильно. Правда, встречаться с ней после того, как я узнал о крестражах — о том, что нам предстоит… плохая идея. Чем ближе Джинни ко мне, тем сильнее затягивается невидимая петля на ее шее.       Волдеморт чуть не убил ее, пытаясь подобраться ко мне через дневник-крестраж — на что он пойдет сейчас, если узнает, что Джин мне не просто… младшая сестра Рона?       — Не думай, — шепчет Джинни, прижимаясь ко мне. — Прекрати. Выкинь все из головы. Гарри, ну правда!       — Слушаюсь, — мне хочется смеяться. — Выкидываю Волдеморта из головы. Он, кстати, в мой сон вчера залезал.       — И чего хотел? — Джинни не испугалась.       — Ждал, пока я ему наш адрес назову.       — Какой любопытный, надо же.       — Придется снова учиться у Снейпа окклюменции…       В прошлый раз эти уроки были пыткой. И результата ноль. Но если это защитит всех остальных, то…       — Знаешь, я никогда не верила, что Снейп предатель, — задумчиво произносит Джинни. — Он мог быть ужасно грубым, это да… он не умеет ладить с людьми. Все это время я читала газеты, смотрела колдографии и не могла понять… Его мечты сбылись, он должен быть счастлив. Но он не выглядел счастливым, ни разу. Допустим, на него давил Волдеморт и он нервничал… но и на это было не похоже.       Мне бы мозги как у Джинни. Она умеет чувствовать людей — вспомнилось, как она давала меткие характеристики ребятам в Хогвартсе.       — А Дамблдор, конечно, не очень-то его пощадил, — продолжает она вполголоса. — Да, они близко дружили, но представь, каково это — попросить своего друга убить тебя? Занять директорское кресло, наблюдать за всем и почти не иметь возможности вмешаться…       Я не думал об этом ни разу — хоть и видел обрывок его воспоминаний о гибели Дамблдора. Какая же это была хреновая просьба.       Рядом с Джинни мне почему-то кажется, что мы со всем справимся — в конце концов, дневник Тома, кольцо Мраксов и медальон уже уничтожены! Вдвоем со Снейпом мы отыщем оставшиеся крестражи, и тогда…       Тогда я смогу просто ходить с Джинни в кафе. Есть мороженое. Посмотреть мир — я же нигде не был. Целоваться с Джин без ощущения, что я подписываю ей смертный приговор.       От этих мыслей кажется, будто я могу взмыть под потолок, тело становится как будто невесомым. Даже головная боль, сидящая гвоздем во лбу в последние дни, немного ослабевает.       Лишь бы с этой чертовой окклюменцией получилось. Может, и голова тогда перестанет болеть.       — А с окклюменцией мы тебе поможем, — очень просто, как бы между делом, говорит Джинни. Я чуть не вздрагиваю: вот как у нее это получается? Уже не первый раз Джин понимает, о чем я думаю.       Я говорю ей об этом, а она смеется:       — Нет, правда, Гарри, с тобой это несложно. В общем, с окклюменцией мы как-нибудь разберемся. Гермиона просто в восторге будет, я думаю. Уроки, книжки, теория и практика… Ей не хватает Хогвартса, — заканчивает Джинни уже без смеха.       — А тебе?       — Я… да, я скучаю по Хогвартсу, — отвечает она, глядя в окно, где в свете фонаря серебрится дождь. — Я очень скучаю по нашим тренировкам по квиддичу…       Я киваю: мне тоже очень хочется снова полетать, до безумия хочется. Выйти рано утром на тренировку, ощутить, как ветер холодит лицо, оттолкнуться от влажной земли и стремительно взмыть в воздух — так, что сердце замрет на мгновение от восторга. Еще одна деталь счастья, которую я получу, только если крестражи будут разрушены. Иначе — ну какой квиддич для опасного преступника…       Ничто не способно оторвать меня сейчас от Джин. Я подвергаю ее риску, да… это эгоистично… но кто знает, что ждет нас дальше?       Как же я задолбался жить, постоянно ощущая ответственность за всех. Жить в постоянной готовности броситься в бой. Жить с бетонным грузом своей «избранности». Я не могу распоряжаться своей жизнью — спасибо Волдеморту, который отнял у меня то, что есть у обычных людей.       Всплыли в памяти слова Снейпа в машине — что в этот раз Волдеморт не станет пытаться как-то использовать меня в своей игре. Он боится за власть. Он убьет меня, без вариантов. Вдруг я погибну через полгода? Через месяц? Через неделю?