Six Feet Under

"Our love is six feet under, I can't help but wonder If our grave was watered by the rain" Огни гаснут. В Облачных Глубинах так тихо, что можно услышать, как умирает пламя от движения руки, погружая цзинши в пустоту и мрак. Кто следует по Пути Тьмы, обречен на проклятье и души, и тела. Это правило каждый адепт ордена Гусу Лань знает назубок, этим непреложным законом высечены ступени, ведущие вдоль стены, исчерканной этими самыми правилами вдоль и поперек. Не шуметь. Не вступать в сражения на этой территории. Не пить алкоголь. Почитать. Уважать. Учиться и постигать. Никогда не забывать, кто ты и ради чего ты совершенствуешься каждый день. И ни за что, никогда не ступать на Путь Тьмы. Лань Ванцзи знает каждый оттенок тьмы. Лань Ванцзи изучил ее лучше, чем свод правил собственного ордена. Вот уже тринадцать лет, закрывая глаза ровно в девять вечера, когда гаснут огни, он чувствует ее мягкие прикосновения. Она, как кроличий мех, теплая и густая, пахнущая ночной росой и сандалом, становится его домом. Сейчас Тьма тихо дышит у его груди, разметав по белым одеждам смоляные волосы. Вечно обманчиво-веселая, искрящаяся, как чешуя речного кои на солнце, но глубокая, словно колодец. Безымянная могила, в которой Лань Ванцзи слишком давно заживо похоронили. Другое тело не изменило ни улыбки Вэй Усяня, ни его способности заставлять что-то внутри выгорать в пепелище. Он всегда напоминал свой собственный меч с мятежной, своенравной душой. Вечное «какая разница». Какая разница, какую цену нужно будет заплатить за то, что кажется правильным? Какая разница, что случится с ним самим, если тем, кто когда-то встал на его сторону, необходима помощь? И действительно, какая теперь разница? Лань Ванцзи должен спать вот уже полчаса как, но, вместо этого, он, едва шевеля пальцем руки на чужой спине, трогает край красной ленты, нетуго вплетенной в эти черные волосы. Один только звук флейты из-под рук Вэй Ина когда-то заставлял мертвых восставать из могил и делать все, что он прикажет. Лань Чжань сам мертв вот уже тринадцать лет, но в эту ночь написанная когда-то им самим мелодия напомнила ему о том, как это больно — быть живым. Исполосованная от тридцати трех ударов в кровавые лоскуты спина и близко не причинила столько боли. Заклейменная ожогом кожа под ключицей — и того меньше. Смерть Вэй Усяня же просто вбросила в глубокую яму и засыпала сверху землей, не оставив воздуха, чтобы дышать, и силы, чтобы двигаться. Живые люди теплые. Живые люди дышат, ходят, говорят. У живых людей в душах — струны гуциня. Об эти самые струны Лань Чжань тогда изрезал пальцы в кровь, но ни за что бы не отпустил. Живые люди плачут, когда им больно или страшно, но сам Лань Ванцзи едва ли проронил за всю жизнь слез столько, сколько хватило бы, чтобы склонить головку нежного цветка, как под тяжестью дождевых капель. Он терпеть не может прикосновения, но сейчас вес чужого тела кажется необходимым. Пусть это будет всего на одну ночь и только сегодня. Есть ли на стене правило, запрещающее не спать после девяти и гладить, едва касаясь, чужие волосы, чувствуя, как предательски сводит что-то в груди — прямо в том месте, где это злосчастное клеймо и где сейчас лежит расслабленная рука совершенно незнакомого ему человека? Лань Чжань не помнит ни одного правила в эту минуту, ни единого запрета. Но помнит, как расцветала тьма в глазах Вэй Ина, в которых всегда плясали веселые и яркие искры. И как же глупо было полюбить и ее тоже. Может, было бы лучше, если бы он не возвращался? Все это плохо кончится. Очень плохо. Снова. Дыхание у его груди спокойное и ровное. Протесты и попытки пошевелиться кончились, когда сумасшедший из деревни Мо осознал, что заклятье Лань Ванцзи снимать не собирается до утра. Может, так и следовало сделать тринадцать лет назад? Это смогло бы уберечь этого невозможного человека от гибели? Какая теперь уже разница? Жизнь Лань Чжаня — одно сплошное «нельзя». Опоясывающей эти горы стены не хватит, чтобы записать все те запреты, которые он ставил всегда сам перед собой в дополнение к уже составленным предками постулатам. Как он без конца в детстве приходил и ждал на крыльце дома уединения, когда мать распахнет дверь и обнимет его, так он готов был пролежать в своей темной сырой могиле до дня, когда снова встретит эту душу. Но Вэй Усянь всегда был нетерпеливым — он столько ждать просто не стал. Однажды мать просто не открыла дверь. И, сколько бы Лань Ванцзи ни приходил к ее порогу, статная ее фигура больше не появлялась перед его глазами. Вэй Ин попирал правила всю свою жизнь, после своей смерти и теперь — уже во второй жизни. Лань Чжань еще не дожил первую, и все это не оставляет ему выбора. Вэй Усянь просто возвращается. Все такой же обескураживающий, порой до раздражения шумный и привыкший и жить, и бить наотмашь. И Лань Ванцзи оказывается не готов к тому, чего больше всего ждал. Дверь распахивается в тот момент, когда надежда на это окончательно теряет цвет. То, что казалось навеки обреченным пролежать глубокого зарытое в землю, вскидывается, горит и ломает изнутри, будто желая прорваться наружу, разбив грудную клетку. Лань Чжань лежит еще минуту, вглядываясь в темный невесомый ночной покров, устилающий комнату от пола до потолка, прежде чем все же поднять руку и уложить ее на покоящуюся на его груди голову. Вэй Ин молчит, и дыхание его все такое же тихое. И пальцы все сильнее дрожат, когда Лань Ванцзи сжимает ими теплые на ощупь пряди на чужом затылке. Тьма — лучший друг и соратник, когда надо что-то скрыть или спрятать. И сейчас она тоже не подводит — никто не увидит, сколько на самом деле слез может пролить человек, который не плачет никогда. Одна ночь. И это навсегда останется в ней, погребенное, но не забытое. Лань Чжань чувствует, как холодит виски от сбегающих по ним слез, которые льются и льются из уголков глаз, будто им это теперь позволено. И как дыхание сбивается, и дрожит в груди, и нет сил, чтобы не обнять обеими руками, не вжать в себя и не повернуть голову, зарываясь лицом в эти растрепанные волосы. Путь Тьмы — это не проклятье. Проклятье — безнадежно любить того, кто им следует.