Стеклянная стена — нерушимая преграда

      Жизнь обожает давать нам пощёчины, особенно если это касается наших убеждений. И вот, ты один, ты твёрдо уверен в том, что тебе никто не нужен, мысленно пережёвываешь на завтрак истину о том, что любовь — не больше, чем набор определённого количества гормонов, а на ужин проглатываешь очередную теорию о том, что никаких моральных ценностей на самом деле и нет. В твоём восприятии в этот момент всё предельно просто. Но долго это продолжаться не может. Слишком просто.       Лиза не знала, какая сила заставила её постучаться в квартиру соседа. Наверное, простое любопытство взяло верх. Их балконы отделяла лишь стеклянная перегородка, и она могла видеть своего преподавателя по высшей математике каждый день, нет, примерно каждые пару часов, ведь они оба курили. Въехала она недавно, и он её совсем не замечал, хотя, дело было наверняка не в этом. Девушка немного отступила, услышав шаги и лязг ключей.       Всё же он ей открыл. Даже не спросил, что ей нужно, а довольно вежливо отступил, немым жестом приглашая войти.       — Так соседка пришла на чай? Ты ведь…       — Лиза. Очень приятно, Виктор.       — Точно, Лиза, — как бы вспоминая, повторил он, совершенно не замечая, что студентка назвала его только по имени. — Пьёшь? У меня здесь нет чая, но могу предложить что-нибудь покрепче.       Он говорил это с совершенно невозмутимым видом, доставая милые фарфоровые чашечки и разливая по ним алкоголь. Если пропустить мимо ушей все его реплики, не принюхиваться, поднося к губам коричневатого цвета жидкость, можно было подумать, что это действительно чай. Но, едва попробовав, Лиза скривилась от вкуса дорогого, но крепкого и специфического напитка.       — Я думала, вы не заметили, как я въехала.       — Нет, просто когда преподаватель пялится на свою студентку — это плохо, — он отхлебнул напиток из чашки. — Кстати, не выходи больше на балкон в таком виде.       — А когда он её спаивает, это нормально? И в каком ещё виде?       — Во-первых, ты совершеннолетняя, можешь решать пить тебе со мной или нет. Во-вторых, ты знаешь, в каком.       — Ладно, — спокойно кивнула она и залпом осушила содержимое чашечки. — Знаете, вы мне нравитесь.       Лиза остановила взгляд на преподавателе. Она заметила его ещё с первых дней учёбы, и его отстранённый невозмутимый вид всегда почему-то будоражил её сознание, заставлял заинтересованно подмечать каждую деталь. Студентка могла долго рассматривать его лицо со зрелыми грубыми мужскими чертами, заглядывать в бледно-серые глаза, такие же холодные, как он сам. Виктору было не так много — всего двадцать девять, поэтому выглядел он довольно молодо, даже несмотря на лёгкую щетину.       — Если быть откровенным, ты тоже ничего, Лиза, у тебя милое лицо, и ты не задаёшь лишних вопросов, наверняка ещё и слушатель хороший. Тот тип людей, с которыми легко и приятно разговаривать. Ещё «чаю»?       Она лишь улыбнулась и кивнула, словно ребёнок замахав короткими, не достающими до пола ногами. Между ними завязался разговор. Обо всём на свете: большом и маленьком, важном и незначительном. Правда, Лиза больше слушала, понимая, что её соседу нужен был человек, который не будет перебивать. И теперь, когда они курили на балконе, их не отделяла бессмысленная стеклянная стена.       — …и знаешь, из этого всего вытекает лишь одно. Пожалуй, имеет значение лишь наука и технический прогресс, я думаю, именно за этим стоит возможное «предназначение» человечества, в остальном мы…       — А как же любовь?       — Любовь?       Лиза отпустила сигарету, глядя как окурок, подсвеченный угасающим алым цветом, падает в наступившую ночь.       — Да, мы ведь все живём ради любви.       — Ты наверное хотела сказать «ради удовлетворения своих потребностей?»       — Нет же, потребности — это поспать, поесть и так далее. Я про любовь. Вы, например, очень любите свою работу, любите науку, а ещё… — она поняла, что больше ничего не знает о своём преподавателе. — Подумайте только, если бы этого всего у вас не было? Сразу смысла в жизни гораздо меньше, не так ли?       — Да, но я бы не назвал это любовью.       — Ну если говорить про любовь к человеку, то родители, например…       — О нет.       — Правда? Я, конечно, слышала, что такое возможно, но в конечном итоге…       — Поверь мне, Лиза, возможно.       — Мне вас жаль.       Сквозняк внезапно резанул по коже, и она почувствовала, как на её плечи опустилась тёплая рубашка.       — Ты правда думаешь, что люди живут ради любви?       — О да, каждый ради своей, — Лиза по-доброму улыбнулась и сильнее укуталась в рубашку, незаметно вдыхая приятный запах, исходивший от неё.       — Тебе нельзя строить самолёты, — вдруг подметил он, вспомнив, что её специальность связана с авиастроением.       — Как поверхностно! Самолёты соединяют миллионы любящих людей, если вы думаете, что я слишком большая мечтательница, то и пусть, но даже это не повод…       — Ладно, неважно.       Он пренебрежительно махнул рукой и с силой вдавил свой окурок в холодную поверхность пепельницы. Стало непривычно тихо.       — В любом случае, для девятнадцатилетней девчонки неплохая теория, даже красивая, — примирительно одобрил профессор, закрывая окно.       — Говорите так, будто вы уже старик.       — Ну, почти тридцатник ещё не такой внушительный возраст, конечно, однако, часто я себя им и чувствую.       — И чего это мы заговорили о возрасте? Заметили ведь, что предыдущие два часа это не имело для нас ровно никакого значения? — Лиза застегнула на себе рубашку профессора и не спеша вышла в прихожую, надев туфли. — Мне уже пора, но я приду к вам и завтра.       Не дожидаясь ответа, она выбежала, громко хлопнув дверью. Она вдруг испугалась, что Виктор возразит, сославшись на неотложные дела. Быстро вбежала в свою соседнюю квартиру, так, что сердце застучало в сумасшедшем ритме. Рубашка пропиталась запахом сигарет, мужского геля для душа и дешёвого стирального порошка. Можно было постоянно вдыхать этот приятный запах.       На следующий день Лиза пришла на занятия не выспавшейся, чувствуя, что теперь подобное состояние усталости будет посещать её гораздо чаще. Профессор говорил как обычно: много, монотонно, но всё равно интересно. Он не уделял ей особого внимания, даже в виде случайного взгляда в её сторону, хотя прекрасно помнил, где она сидит. «Просто когда преподаватель пялится на свою студентку — это плохо…» — вспомнила Лиза, и с её губ слетел непроизвольный смешок.       — Из этой теории следует, что… — рука, закончившая выводить педантичным ровным почерком сложное уравнение, опустилась.       Преподаватель уверенно развернулся и совершенно случайно встретился взглядом с Лизой. Её глаза изучали, следили за каждым движением, будто глядя, она пыталась читать мысли. И он, будучи человеком скептичным, не поддающимся пустым сомнениям, подумал, что эта девчонка и правда способна на подобное. «И что же? — говорили её смеющиеся глаза. — Вы стыдитесь своих мыслей?»       — Следует…       Студенты перестали шептаться и уставились на преподавателя, пытаясь понять, чем вызвано это затянувшееся молчание. Математик ещё ни разу не входил в ступор на своих парах, нервно поглядывая то на студентку, то в распечатанную лекцию. Виновница ситуации никак не ожидала такого и, в свою очередь, с интересом и без всякого стеснения смотрела на растерянного мужчину. Она нарочито очаровательно улыбнулась, намекая на то, что происходящее забавляет её.       — А мою фразу закончит… Лиза. Как ты думаешь, какой вывод можно сделать, опираясь на эту формулу?       Он мысленно чертыхнулся. Она не оставила ему выбора. Всё вылетело из головы. Преподаватель удивлённо посмотрел на девушку, когда она всё-таки собралась что-то сказать, но звонок спас ситуацию раньше, а после него и гул собирающихся и уходящих студентов. Лиза осталась сидеть неподвижно — в этом было что-то само собой разумеющееся.