why'd you only call me when you're high?

Время было три часа ночи, почти на пороге утра, когда летнее предрассветное небо понемногу прояснялось, когда гасли звезды, когда сонные улицы были пусты, лишь изредка доносились звуки проезжавших по трассе машин — именно тогда Тейпа разбудил телефонный звонок. Он поднял голову с подушки, нашарил мобилу где-то на полу у кровати. Яркий свет экрана ударил в глаза, на мгновение болезненно ослепив. Но как только Тейп проморгался и разглядел, кто ему звонит, как он резко вскочил и сел на кровати, нажав «ответить». — Я, наверное, щ-щас-с… при… приеду… — раздался запинающийся голос Оуджи Буды на другом конце провода. — Так поздно? Или, точней, так рано? — Я щас! Приеду! С этими словами Буда положил трубку. Тейп чувствовал себя как-то глупо. Пожалуй, перезванивать Буде или пробовать писать ему, чтобы просто поговорить, было бестолку: он пьян в сраку. Как и все те разы, когда сам звонил Тейпу. Сонливость Тейпа понемногу улетучивалась, уступая место взволнованности. Буда снова позвонил именно ему, это что-то, да значит. Да, это значит, что все остальные, кому он набрал перед тобой, послали его нахуй, в такое-то время. И правильно сделали. Один ты, Биг Бейби Тряпка, позволяешь этому негоднику выдавать такое. Голос скептичности, недовольной своим потревоженным покоем, заглушался наивностью и идеализмом (читать как: идиотизмом). Скорее всего, Буда позвонил только ему, своему верному другу, в чьей помощи он нуждался в трудную минуту… Тейп мог позволить Буде звонить в такое время, ставить себя перед фактом или вовсе заявляться без предупреждения в любом состоянии, потому что они хоумис, они друзья. Да-да, именно поэтому. Они ведь хорошие друзья. Двери дома Егора всегда открыты для Гриши Будапештова. И это вовсе не потому, что Тейп был очарован улыбкой Буды, его непосредственностью и легкостью, его шутками — даже самыми глупыми и пошляцкими — и его смехом, его медово-карими глазами, его эстетичным телосложением, его запахом… Нет, Тейп совершенно не влюблен, потому что не педик какой-то, и вовсе не поэтому он стремился окружить своего друга заботой и максимально комфортить его. И тут Тейп спохватился: вот он приедет, а дойдет ли сам? Надо будет его встретить. Возможно, придется даже заплатить за такси, как в предыдущий раз. Надо будет уложить его спать на диван. Если Буда накуренный, надо будет его потом чем-то накормить… Едва успел Тейп всем этим озадачиться, как раздался дверной звонок. С момента телефонного звонка прошло минут пять-семь от силы. Тейп открыл дверь и увидел перед собой Буду, который облокотился об стенку, залипнув в мобилу. Буда не сразу перевел взгляд с мобильника. Промычал что-то приветственное, улыбнулся как-то натянуто, сам он был мрачнее тучи. — Эйоу, бро! Ты так быстро добрался? — Я уже стоял… з-здесь… когда з-звонил. — Сказал он и ввалился в квартиру так, будто усиленно пытался сохранить равновесие в трясущемся и шатающемся окружающем пространстве. Он снова схватился за стенку и принялся разуваться. Тейп постарался не выглядеть сильно охуевшим, закрыл дверь, выдал Будапештову гостевые сланцы. Попал гость в них не с первого раза, и Тейп сочувственно хмыкнул, видать, зрение в расфокусе. Буда наконец отцепился от стены и подошел к Тейпу. — Ты это… Гришань, ты как? — спросил Тейп. — Пиздецки устал. — Сказал он, ткнувшись в плечо. В тот день Егор в первый — и он надеялся, что единственный раз — увидел, как Гриша плакал. Он разрыдался так, что едва мог дышать из-за душивших его слез и обиды. Егор молча обнял его, потому что почувствовал, что именно сейчас Грише нужны объятия. Потому что большое сердце Егора и его теплые объятия были всегда открыты для Гриши. Ракитин почувствовал, как его самого душит, скребет где-то в горле чувство своей обиды. Или это было из-за запаха перегара Будапештова. Он решил не задумываться об этом. — Что-нибудь выпьешь? — Да. То есть нет. Не произноси слова «выпить», тошно от него… Но не так, как тошно от него. — Выдохнул Гриша, неся, как может показаться, полную околесицу. Но Егор знал, что Гриша имел в виду. В их с Федей Инсаровым дружбе опять наступил кризисный период. Поссорились? Не поделили что-то? Буда придумал себе, что Федя «словил звезду» и забыл о нем, на что и обиделся? Или Федя проигнорировал его, предпочел провести время с какой-нибудь татти? Федя упрекнул его в излишней навязчивости, или в распиздяйстве? Все это уже было прежде, в этот раз, должно быть, случилось что-то посерьезнее, судя по поведению Будапештова. Гриша чувствовал себя разбитым, когда их с Федей отношения заходили в тупик. Это выбивало его из привычной колеи, как будто где-то в океане рыба случайно отбилась от своих сородичей, своего косяка. Буда скрутил длинный тонкий косяк — слим — в очередной попытке заполнить пустоту в своей душе. Гриша обреченно оглядывался на свою жизнь. Ненужный, бесталанный, неуместный. Так он критично и негативно анализировал любые недавние события и поступки, что в какие-то моменты даже от курева и алкоголя становилось паршиво, даже от самого себя становилось паршиво. Особенно паршиво было в тот день, на него навалилось слишком много проблем. В таких случаях Егор сидел, молча и терпеливо выслушивая его. Только Егор находил какие-то слова, которые могли приободрить Гришу, заставить его посмотреть на ситуацию с другой стороны, а затем и вовсе отвлечь. Только Егору удавалось подобрать какой-то особый ключик к сердцу Буды в трудное время. Егор никогда не жалел его в открытую, он знал, что Грише не нужна жалость. Ему нужен друг, который поймет его и выслушает. — Эй, дружище. Ты ведешь себя, как бу, которую бросили и которая очень обижена. — Часто говорил он в своем стиле, вызывая улыбку у Буды. Ракитин заранее понял для себя, что ему ничего не светит с Гришей. Буда никогда не станет воспринимать как привлекательного партнера такого худосочного и высокого нелепого тинейджера, прячущегося во все сто слоев мешковатых одежек, с этим длинным лицом со следами от акне. Но, вопреки ожиданиям, Гриша поступил с точностью до наоборот. Он обратил внимание на Егора, понял, что тот скрывал свои симпатию и влечение, вытащил это наружу, (чтобы развеять скуку). И Ракитин радовался этому. Радовался любой возможности зависнуть с Будой, повеселиться в компании, устроить полу-пьяненькие фристайлы, позалипать в приставку, поугарать с мемов и всякого музла, да даже сидеть и быть для него «дежурными ушами». Ракитин обожал быть причиной улыбки Будапештова. Но глубоко в душе он всегда хотел большего. Он хотел быть причиной его счастья, быть причиной его слез, быть причиной его ревности; он хотел встречать каждый новый день и засыпать вместе, занять полностью все его мысли, забрать себе все его сердце и не оставить никому и кусочка, он с удивлением для себя осознавал, что с Гришей хотел настоящих отношений, он готов был упасть с головой в этот омут. «Мой лучший друг — Федя» «Федя — мой самый близкий человек. Я целую его. Ноу хомо» Тейпу, привыкшему быть везде первым и лучшим во всем, до скрежета зубов было обидно и больно признавать, что он номер два. Иногда он ловил себя на мысли, что ревнует, что завидует Феде, и ругал себя за это; он понимал, что у них с Будой никогда не сложится такой химии, такой крепкой связи, какая есть у него с Федей за столько лет. Егор проглотил свою гордость, чтобы хоть так иметь возможность проводить время близко с Гришей, ловить каждый миг рядом с ним. Егор изо всех сил глубоко закапывал свою боль, вынужденно общался со всеми и улыбался, выходил на контакт и творческое сотрудничество, делая дружелюбный вид. Хотя все еще прохладно относился к Федуку, при любой возможности сторонился его. Егор принес Грише аспирин и литруху минералки. Они просидели и проговорили до самого утра, сначала на кухне, а потом сидя на диване, вытянув ноги. Буда немного протрезвел, эмоционально ему стало получше после того, как выговорил Тейпу все, что тревожило его. Тейп словно уже не хотел спать от слова «совсем», а вот Гриша стал часто зевать и сонно потирать слегка покрасневшие от бурной ночки глаза. — Уже утро. Поспишь немного? — Да, давай. — Давай… Тогда, спокойной ночи? — Тейп встал, выключил свет. На улице понемногу светлело с наступлением утра, но в комнате пока царил полумрак. — Егор. Он тут же обернулся в сторону Гриши, который позвал его таким голосом, что сердце содрогнулось, а смотрел он так… умоляюще. — Не уходи. «Побудь со мной еще немного» — немая просьба, читаемая в глазах, повисла где-то в воздухе. Ракитин сел под боком Будапештова, так, что мог чувствовать тепло его тела. Он накрыл их обоих пледом. Гриша глубоко вздохнул и потерся головой о плечо Егора. Когда тот повернулся к нему, Гриша тут же поймал его взгляд и коротко поцеловал в шею. Егору показалось, что кожа на шее в том месте очень сильно горела. Буда провел кончиками пальцев по подбородку Ракитина, чуть помедлил, будто спрашивая — можно? — в ответ на что Егор подался вперед и впечатался в губы напротив влажным поцелуем. Егор слышал стук своего участившегося сердцебиения где-то в самых ушах, казалось, оно вот-вот вырвется. Пришлось отстраниться, чтобы перевести дыхание. Гришино дыхание тоже участилось, он еще раз потянулся к Егору, коротко поцеловал его в уголок губ. Гриша обнял подушку от дивана, лежавшую рядом, поудобнее устроил голову на плече друга и прикрыл глаза. — Егор. — Шепнул Гриша все так же с закрытыми глазами. — М? — Ноу хомо. — Сказал Будапештов свою фирменную фразочку в сонной полуулыбке. Спустя какое-то время он начал тихо посапывать, видимо, заснув. Сон никак не шел Егору. Он сидел и думал, думал… Думал, что завтра они могли бы, будучи свободными от каких-то планов, проснуться вместе, позавтракать, скурить на двоих блант, засесть в обнимку на кровати, залипнув в какой-нибудь забавный ненапряжный ситком... Завтра он мог бы целовать и тискать Гришу, так, как будто Егор — не запасной вариант для него, на случай, когда «лучший друг» занят.