В камере

      Клаус быстрым шагом шёл по коридору к заветной двери, чувствуя как подрагивают от волнения кончики пальцев. Позади, с трудом поспевая за ним, едва не бежала переводчица, но Ягеру было не до неё. Он наконец нашёл того танкиста с Нефёдовки, спустя несколько лет, живого. И сейчас весь мир сузился до железной двери, отделяющей его от русского.       Нервно облизнув губы, штандартенфюрер сделал глубокий вдох и одёрнул фирменный китель, поворачивая засов и заходя в довольно просторную, но холодную камеру. Пленник, лежащий на подвешенной деревянной доске, служащей постелью, был завёрнут в тонкое одеяло и не двигался. В какой-то момент в душу немца когтями вцепился страх, что от пыток «Иван» не выдержал и скончался. Даже когда тень мужчины упала на лицо русского, перекрывая свет, тот не отреагировал. Увидев поближе танкиста, Клаус ужаснулся. Лицо, покрытое небольшими шрамами и ранами, и одеяло, чуть блестящее от света. От крови. Казалось, нет ни одного сантиметра, где бы оно не пропиталось ею. Удивительно, что, потеряв столько крови, этот человек остался жив.       Ягер напомнил бойцу о сражении в деревне, и тот приподнял голову, всматриваясь в него, и открыл рот, желая что-то сказать, но с окровавленных губ сорвались лишь хрипы. Штандартенфюрер кивнул девушке, и та метнулась к парню, желая помочь, но стоило ей коснуться его, как тот застонал от боли, заставив переводчицу в испуге отшатнуться. Клаус почувствовал острое желание помочь русскому, и с трудом сдержался, едва не подбежав к поднимавшемуся пленнику. Он опустил голову и сжал губы, надеясь, что никто не прочитал этого порыва на его лице. В конце концов, он солдат, и не имеет права показывать слабость перед врагами. Пусть один из них едва живой и он не считает его врагом, а вторая слишком напугана, чтобы смотреть на него. — Это твою роту я разбил? — зазвучал тихий голос, и светло-голубые глаза внимательно уставились на него, ожидая ответа. Клаусу понравился голос русского. — Ist das Ihre Firma, die ich gebrochen habe? — после небольшой заминки перевела Анна, смотря в сторону. — Ich habe dich erschossen*, — ответил немец, гадая, как на это отреагирует пленник. Девушка поспешила перевести. — Хорошо выглядишь, — чуть наклонил голову на плечо танкист, приподняв уголки губ. — Gut aussehen.       Он не смог сдержать смешок, растянув губы в усмешке. Русский оказался хорош не только в бою на танках. Хотя удивительно, как у него остались силы что-то говорить и даже, в некотором роде, издеваться над ним, после всех пыток, которым его подвергли. И ведь не побоялся.       Ягер шмыгнул носом, ощущая как в ноздри въедается запах крови и сырости, а всё тело до костей пробирает холод. Нужно поскорее закончить здесь, вернуться в кабинет и выпить бокал хорошего коньяка, согреваясь и заменяя этот мерзкий запах ароматом алкоголя. Да и русского нужно отправить к врачам, пусть вылечат его. От вида гордого и смелого танкиста, едва живого, у Клауса скручивались внутренности.       Он прочёл характеристики «Ивана», но тому, казалось, не было до этого никакого дела. Штандартенфюрер положил документы рядом на то, что с натяжкой можно было назвать койкой, и отошёл, поправляя перчатки. Клаус понимал, что смертью этого человека не запугать, и вероятность того, что он согласится на предложение Ягера, равна нулю. Но деваться некуда. Ему нужен танковый командир, ему нужен этот русский. — Я уже погубил один. Мой первый экипаж, — тихо ответил молодой мужчина, дрожа. В его глазах немец отчётливо увидел боль и вину. — Ich habe schon eins ruiniert. Meine erste. — Du hast würdig gekämpft**, — Клаус прекрасно понимал его чувства. Для командира нет ничего хуже, чем подвести свою команду. — На своей земле сражались, фриц, — на этих словах русский поднял на него глаза, в них ясно читался отказ. — Ich warte auf eine Antwort, — Ягер понимал, что словами не убедит его согласиться, но использовать грязный трюк с шантажом ему не хотелось, хотя уже было очевидно, что другого выхода нет.       Он тяжело вздохнул и достал оружие, направляя его на переводчицу и объясняя, что произойдёт, если танкист не согласится. Девушка дрожала и рыдала, закрыв лицо рукой, но послушно переводила. — Fünf. — Да хватит издеваться, я согласен, — не выдержал всё-таки, со злостью выплюнул согласие. — Es kann nicht übersetzen***, — Клаус чувствовал себя подлым подонком, а не солдатом. Но сейчас, когда война почти проиграна, не время выбирать методы и сохранять честь.       Ягер подошёл к танкисту, снял перчатку и аккуратно взял его лицо, заставляя посмотреть себе в глаза. Желание коснуться русского перевесило всё остальное. В этом ничего такого. Он ведь коснулся лишь его лица, ничего лишнего или постыдного, что можно было бы истолковать двояко. — Richtige entscheidung, ein Soldat. Name. Titel, — Клаус был уверен, что ему русский ответит. — Младший лейтенант Ивушкин.       Ивушкин. Мягкая фамилия сильного человека. Ему нравится. Он кивнул, скользнув ладонью по голове Ивушкина, и вышел из камеры. Рука в месте прикосновения горела, и это тепло поднималось вверх, охватывая предплечье, плечо. Пока не достигло сердца, гулко стучащего в груди. * — это я в тебя стрелял. ** — вы сражались достойно. *** — это можно не переводить.