nepenthe

      Они встречаются в полуразрушенном переулке, где со стен сочится сточная вода, а воздух пропитан запахом блевотины. Его телефон гудит.       «ты спишь?»       Он получает это уведомление каждые три часа.       Единственным способом сбежать от реальности был сон. Лучший вариант для отброса вроде него. Спи весь день, спи всю ночь.       Существует способ научиться осознанному сну. Это когда понимаешь, что ты во сне, а затем получаешь над ним полный контроль через это самое понимание. Ты можешь делать, что угодно. Но для этого нужна практика. Бодрствуя, придется постоянно спрашивать себя, спишь ли ты. Узнай настоящую разницу между сознанием и бессознательным и сможешь исследовать свой разум.       Сны для него — лучший путь из его сраной реальности. Лучший вариант для отброса вроде него. Спи весь день, спи всю ночь. Оторвись от ежедневного поедания говна.       В его снах он не просто очередной депрессивный статист. Не просто прыщ на жопе общества.       Если Кокичи удастся заполучить контроль над своими снами, то это будет первая вещь, над которой у него вообще когда-либо был контроль.       Каждое мгновение, что он бодрствует, он думает о смерти. В свои лучшие дни ему удается действительно погрузиться в это — вот эти яркие моменты отключения от реальности, во время которых его голова будто отделена от тела.       Расплескавшиеся по тротуару внутренности и мозг, растекшийся тестом Роршаха, как его последнее завещание. Это одна из его любимейших картин — он повторяет ее про себя, как мантру.       Стой на крыше. Шаг вперед. Прыгай. Разбейся об асфальт. Шлеп. Все кончилось.       Он кончился.       «Смыть и повторить»* по дороге домой в говенную студию, которую он едва может себе позволить.       В свои лучшие дни он стоит на крыше, глядя вниз, и думает: «Эта высота меня убьет или просто заставит влачить жалкое больное существование?»       Хочется быстро, хочется скоротечно, хочется безболезненно. Трехэтажка не прокатит.       Но со всеми своими мыслями о суициде он никогда всерьез не пытается его совершить. Мысли о смерти не больше чем грезы, помогающие пережить очередной день, просто фантазии, чтобы занять мозг.       У него нет друзей, у него нет друзей, у него нет друзей, и это просто как обстоят дела.       ты спишь?       Дрожащий вздох и натянутые волосы напоминают ему, что он не спит. Не спит, отсасывая какому-то ебаному незнакомцу, там, где увидеть может кто угодно, как безмозглый кусок говна. Кокичи надеется, что кто-то их увидит. Надеется, что кто-то взбесится. Раскроит его череп об асфальт. Шлеп.        — Шуичи, — говорит незнакомец, когда они заканчивают свою встречу в подворотне.        — Меня зовут Шуичи. Приятно познакомиться.       И этот ублюдок еще протягивает руку, как будто они будут друзьями или типа того.        — Ага, — говорит Кокичи, хватаясь за вытянутую руку. Она липкая.       Приятно, блять, познакомиться, я тут как раз только что охуенно провел время, отсасывая тебе, думает он.        — Кокичи.

***

      Оказывается, что Шуичи Сайхара больной фрик.       Быть суицидным для Кокичи значит делать все, что ему вздумается. Делай, что хочешь — нет никаких правил. Лучший исход все равно смерть, да? Так что когда он следует за долговязым парнем в его квартиру, то думает: надеюсь, он убьет меня.       Надеюсь он заставит меня надышаться хлороформом и свяжет меня и расчленит меня и съест мое сердце и вытянет мои кишки и задушит меня и        — Вот мы и на месте. Дом, милый дом, — он говорит, тихо посмеиваясь над своими же словами. Оу, шутник. Как очаровательно! Вот это победа.       Они оба были победителями.       Свет загорается, и Кокичи произносит первое, что приходит ему на ум:        — Что это, блять, за хуйня?       Она на всей стене — стоическое выражение лица и проницательные глаза, классические длинные волосы цвета лаванды с характерной косичкой сбоку — да, он видел ее раньше. Киоко Киригири, настоящий Абсолютный Детектив. Расклеенная по стенам, простыням, подушкам. Фигурки с ней, плюшевые игрушки — столько всякого говна. Столько всякого говна повсюду, кому вообще нужно столько разных вещей?       Кокичи еще никогда в своей жизни не хотел совершить поджог так сильно.        — А, ну, я немного повернут на «Данганронпе», — нарушает тишину Шуичи. Она и нарушена на мгновение. Затем все снова возвращается к фанатскому жужжанию в углу, затрудненному дыханию и влажной тишине комнаты. Кокичи уже давно не знает, что сказать. Что вообще надо говорить при встрече с еще одним фанатом «Данганронпы»?       О, а что насчет серии на прошлой неделе? Обожаю ту казнь! Никогда бы не подумал, что позвоночник можно выдрать вот так, правда?        — Нихера себе, — фраза, на которой он в итоге останавливается. Потому что нихера себе, он сосал член другого фаната «Данганронпы». До чего же этот мир прекрасен, ироничен, отвратителен.       Он поднимает плюшевую Киригири с кровати и смотрит в ее черные пуговичные глаза. Смотрит назад, в золотые глаза Шуичи, тревожные глаза, слишком-уж-широкие глаза.       Кокичи протяжно стонет, потому что он тоже повернут на «Данганронпе». Так сильно, пиздецки, неебически повернут.        — Я пишу фичло, — он говорит, желая, чтобы его мозг взорвался прямо там. — Написал тот POV, где Киригири дрочит сиськами.       У Шуичи искры в глазах. Кокичи мечтает превратиться в жижу.        — Ты имеешь в виду тот? Вот этот популярный? Без шуток, это был ты?       Не то чтобы написать популярный порнофанфик было таким уж большим достижением. Серьезно, ничего такого.        — Да. Тот популярный. Тот, что в топе поиска, — Кокичи ловит себя где-то между желанием выебнуться и желанием просто выебать себя.       Шуичи становится мертвенно тихим перед тем, как упасть на колени и расстегнуть штаны Кокичи. Его глаза расширены и безумны, его зрачки увеличены, а рот широко открыт — он задыхается? Черт возьми, он задыхается, пускает слюни — совсем как собака с бешенством. С пеной изо рта.       Если бы у самого Кокичи была хоть какая-то доля порядочности, он бы счел это отвратительным.        — Позволь мне отблагодарить тебя, — Шуичи говорит.       Когда они трахаются, это происходит быстро и жестко. Никакого изящества — только укусы на коже и царапающие ногти. Но так хорошо быть запутанным в куче конечностей, так прекрасно ебать кого-то, пока он не заплачет, пока не запятнает простыни, пока не…       ты спишь?       Он стоит на краю здания, глядя вниз на тротуар. Кокичи щиплет себя и не чувствует ничего. Доля секунды на осознание, что это сон, — и он становится у руля. Он спит. Он хотел этого так долго, а теперь что делать? Пусть даже мир принадлежит ему, он все еще бесполезный чертов слизняк, извивающийся и корчащийся в дерьме. Не важно. При возможности вызвать любую вещь, любой сценарий, все, на что способно его бессознательное «я», — это сидеть в темноте.       Наконец, он находит в себе решимость представить себе ствол и приставить его к своей башке.       Щелчок, бум.       Кокичи просыпается в холодном поту. Его грудь неровно поднимается и опускается в такт его рваному дыханию. Он щиплет себя за щеку, отмечая, как она окрашивается от боли. Он не спит.       Не спит не спит не спит.

***

      По четвергам они встречаются в одно и то же время в одном и том же месте. Одна и та же песня, тот же клубок из «я люблю тебя» и «я ненавижу тебя». Шуичи показывает фотографии, сделанные до их встречи. Фотографии, на которых он одевается, фотографии, на которых он спит, фотографии его пустой квартиры — так знакомо, до такого ужаса знакомо.        — Я-я… соврал тогда. Я точно знал, кто ты. Я хотел быть с тобой, стоило мне только прочесть то, что ты пишешь, — дрожа от ненормального волнения, выдыхает Шуичи. А на его лице больная улыбка, которая никогда не сходит до конца. Отводит взгляд и краснеет, делая вид, что от робкости.       Все, что пишет Кокичи, — почеркушки про дрочку. Ни больше, ни меньше. Все, абсолютно все, что он когда-либо писал, — это порно по «Данганронпе». Куча говна от второго лица.       Что, если бы Киригири подрочила тебе своими сиськами? Что, если бы Комаэда выебал тебя без подготовки? Что, если бы Тогами наступил на твой член и плюнул на тебя? Что-то в этом роде он и писал.       Может быть, это имело в какой-то степени терапевтический эффект. Заставляло его самого переживать подобный сексуальный опыт. Заставляло чувствовать, будто он вносит вклад во что-то. Заставляло его возбуждаться.        — Думаю, меня можно принять за фанбоя, — Шуичи перебирает фотографии и показывает Кокичи особенную: случайный кадр его тела через дверную щель. По его влажной спине стекают капли от недавно принятого душа.        — Как я могу устоять, когда ты вот такой?       ты спишь?       Он бьет Шуичи по лицу.       Укол боли в его разбитые костяшки напоминает ему о том, что он не спит. Кокичи садится сверху и снова его бьет. Нос Шуичи разбит и кровоточит, но тот смеется, так безудержно смеется, и плачет потом, задыхаясь во всхлипах.        — Ударь меня еще раз, — он говорит. Кокичи так и делает в последний раз, прежде чем они целуются, а вкус крови его отравляет. Когда они ебутся, Кокичи трахает Шуичи в позе наездника, пока ему не начинает казаться, что его тело трещит по швам. Когда все закончится, они оба будут измотаны и разбиты.       Кокичи вправляет Шуичи нос. Хрусть!       «Наверное, это больно», он думает.       Они убираются, как если бы ничего не было.

***

      Еще один сон. Лететь. Падать. Никакой боли, если себя ущипнуть. Он спит. Он мечтает.       Хорошо.       Лететь. Падать. Ебаться.       И вот этого ему бы хотелось? И вот так он бы провел свои моменты осознанности? Втрахивая воображаемого Шуичи в матрас? Слыша, как он кричит, стонет и умоляет о еще большем? Так хорошо, так хорошо, что в этом остается просто утонуть. Так хорошо, так хо-ро-шо.       Кокичи вскакивает с бешено вздымающейся грудью.       Он, шатаясь, добирается до кухни, чтобы набрать воды. В рот будто напихали хлопка, а спертое дыхание застревает на языке. Открывает холодильник, берет воду, оборачивается.       Шуичи здесь.       Кокичи подскакивает, роняя стакан. Осколки стекла рассыпаются повсюду. Шуичи же, несмотря на беспорядок, делает шаг вперед — стекло хрустит под его ботинками.        — Когда напишешь еще?       Кокичи вертит головой в неверии. Серьезно? И поэтому ты, сука, вломился в мою хату на этот раз?        — Я не… — Кокичи делает паузу, все еще ошарашенный своим полусонным ступором и пытающийся найти нужные слова. — Я не ебу? Как пойдет, полагаю?       Обычная стремная ухмылка Шуичи преображается до прямой линии плотно сжатых губ. А глаза его все такие же широкие, такие же яркие даже в темноте. Но его лицо не отражает никаких эмоций. Просто пустой, пронизывающий взгляд.        — Оу, — он говорит.        — Оу, ха-ха-ха, — он говорит.        — Так не пойдет, — он говорит.       Живот горит огнем. Это правда больно, эта жгучая боль так блядски сильна, но кричать не получается — у него нет голоса, так жжет, еб твою мать, он прибит к холодильнику. Кокичи направляет свой помутненный взгляд вниз и видит два кухонных ножа в своем теле. Он сползает и пытается закричать, но голоса нет.       И он все падает и растворяется, падает до тех пор, пока не остается лишь темнота.       Ничего больше — только беспросветная тьма.       Кокичи просыпается снова; его грудь бешено вздымается и опускается.       На часах 2.28 ночи.       Он щиплет себя за щеку, наверное, сотню раз, чтобы убедиться, что точно не спит.

***

      Будет весело, — он говорит.       Никто не узнает, — он говорит.       Что нам терять? — он говорит.       Нечего им терять, вообще, черт возьми, нечего. Недостаток самоконтроля, желание увидеть, как далеко тот может зайти, и порочность насладиться этим.       Сладкая порочность.       Шуичи практически сходит с ума, когда нажимает переключатель, удерживая кнопку ускорения, пока не становится больше, больше, ох, блять, как же сейчас было хорошо, больше.       Они в лифте, и в заднице у Кокичи небольшой вибратор. Сейчас середина дня, прямо после полудня. Шуичи теребит пульт в своем кармане. Этот ублюдок даже не пытается скрываться — его тошнотворная улыбка отпечаталась на его лице, подобно маске. Какая-то женщина заходит на третьем этаже и становится в углу лифта, прямо у входа.       Наверняка она думает: быстрее, быстрее.       Шуичи, пожалуйста, быстрее, быстрее.       Охуенно, теперь у него стояк, стояк, который он всегда скрывал максимально ужасно. Этаж 7, и женщина вылетает практически пулей. Теперь здесь только они. Кокичи тянется и бьет кулаком по той кнопке, что доставит их на самый верх.       Этаж 40. Крыша.       В нем нет ни капли самоконтроля, когда он прижимает Шуичи к стенке лифта, обвивая его своими руками, отвратительная мразь, больной ублюдок, их губы сталкиваются в отвратительном катаклизме. Кокичи хватает его за напрягшийся член, думая: давай потрахаемся прямо здесь, прямо здесь, прямо сейчас, вскрой же меня.       Этаж 20 — в его рту член Шуичи, внутри него вибратор на самой высокой скорости — тихое жужжание наполняет камеру лифта. Шуичи запрокидывает голову, он потеет, он всегда, блять, потеет, и хныкает своим дрожащим голосом, когда он пропускает руку через пряди своих пропитавшихся потом волос.       Этаж 26 — Кокичи хочет, чтобы кто-то зашел, увидел их и размозжил его череп.       Этаж 32 — Шуичи кончает ему в рот. Блять, как же горько.       Этаж 33 — Он сглатывает.       Этаж 40 — Он разочарован, что никто их не поймал.       Они не должны были, в общем-то, попасть на крышу, но Кокичи взламывает замок. Небо такое синее, прозрачное и безоблачное. Он ненавидит синий. Любимый цвет Шуичи.       Уродливый подонок, отвратительный извращенец, лишняя трата места.       А день был так красив.       Он стоит на краю крыши и смотрит вниз.       Всего секунду он будет падать, лететь, а потом — шлеп! — разобьется об асфальт.       Ничего от него не останется, кроме внутренностей, растекшихся тестом Роршаха.       Шуичи стоит на краю вместе с ним и берет его за руку.       Шаг вперед.       ты спишь?