Единственное, что хочу сказать.

Послевоенный Нюрнберг был уныл и задымлен. Покореженные железные конструкции, будто скелеты, тянущие обгорелые руки в небо не то в мольбе, не то в проклятии, пропарывали каменные обломки некогда аккуратных домов, запах пыли и пороха, кажется, впитался в воздух, и немцы всеми силами старались обходить развалины своего величия, чтобы не задохнуться. Американцы, чувствующие себя в зоне своей оккупации абсолютными победителями и хозяевами, лихо разъезжали мимо местного населения на джипах, поднимая столпы пыли и гнусно усмехаясь, когда исхудалые люди судорожно задерживали дыхание. Пленные эсэсовцы, скрипя зубами, смотрели на победителей, а позже и усмехались янки в лицо на все их крики о фашистских свиньях и дерзости: "Нас победили русские, им подчиняться и будем". Сами русские - "советские", как брезгливо предпочитали называть их союзники - офицеры в зоне чужой оккупации были тихи и незаметны, особо не выказывали своего мнения по поводу здешних устоев и лишь работали - допросы Геринга, Лея, анализ допроса Ольги Чеховой, сопоставление данных, информация об альпийском золоте. Союзники морщились, наблюдая за их работой, тщательно утаивая от русских только им нужные факты и вербуя новых агентов. Людвиг проводил взглядом очередной американский отряд, весело гогочущий, скрывшийся за дверью бара, на кою была приколочена лихая табличка на немецком - как специально! - "немцам вход воспрещен". Альфред, отправляя в побежденную Германию своих людей, не желал им отказывать ни в одном удовольствии и, кажется, даже чувствовал себя в единственном уцелевшем Нюрнбергском Дворце как дома. Немец брезгливо сплюнул. Считая, что позорным будет момент проигрыша войны, он сильно ошибся - самым унизительным было ощущать, как чужие войска топчут его земли, как молодые немки, не зная как прожить хотя бы еще один день, ложатся под чужеземцев, а мужчины прячутся по подвалам - так оставалась малая слепая надежда на то, что их не найдут. Блокадный Ленинград страдал меньше, - уверенно думает Людвиг, наблюдая за тем, как немцы выменивают сигареты на безвкусную, но спасительную сейчас еду и воду, а потом сам же закрывает глаза и качает головой. Обманывать самого себя ариец не привык, да и начинать не стоит. Подавленный и разбитый, он смотрит на свой народ и тут же спешит отвернуться, потому что зрелище отвратительное и жалкое. Одни верещат о Гитлере, который скоро вернется, другие бросаются на уцелевших эсэсовцев с криками обвинения и протестов, не зная на ком выместить свое отчаяние. Кажется, Людвиг завидует. Только не Артуру, гнусно усмехающемуся, заламывающему пальцы и лелеющему мечты о том, как он сделает Германию территорией-призраком, и не Альфреду, отрывающимся на его народе и жадно ждущему того момента, когда он, наконец, сможет вздернуть нацистскую верхушку, а Ване. Людвиг скрипит зубами, потому что зависть - плохое чувство. Но ему ли теперь рассуждать о плохом и хорошем? Германия смотрит на свои уцелевшие погоны - многим из его людей их просто-напросто срезали, залихватски рассмеявшись в лицо - и понимает, что они уже ничего не значат. Война проиграна, и он теперь в чужих руках, смиренно ждет приговора и почему-то слова "расстрел", что за последние годы так часто слетало с его губ. Брагинский сидит рядом, спокойный и, кажется, даже умиротворенный, не побоявшийся сесть в светлом плаще на выжженную бомбежкой землю. - Единственное, что хочу сказать, - Людвиг задумчиво подкидывает на испещренной шрамами ладони Железный крест, - спасибо. - За что это еще? - Иван смотрит на него чуть искоса, но ни на йоту не хитро, честно и искренне, так, как это может только русский человек, ничего не тая за широкой душой, - за судебный процесс, что ли? Брось, ни Америка, ни Англия бы не взялись за такую грязную работу, как расстрел без суда и следствия, несмотря на все их громоподобные крики. Руки слишком чистые. Россия усмехается и Людвиг тоже, прикрывая глаза рукой. - Ты дал мне жизнь, - качает головой побежденный, - мой народ живет. Сметенный, без веры, символов и идеалов, без власти и уверенности, на самом краю, но живет, не сломленный. Америка, да и та же Англия готовы были растоптать. А ты.. спасибо тебе. Брагинский пожимает плечами, ничего не говоря, может от того, что нечего сказать, может от того, что ничего произносить и не хочется. Русские - сложный народ, - думает Людвиг, пряча замерзшие руки в карманы поистрепавшегося плаща.