Свято место.

— Что? — одними губами спросил Густав и его глаза вспыхнули таким неистовым гневом, что Сидни ощутил, как земля начинает очень-очень быстро крутиться под ногами. — Вчера я видел девушку, — повторил он, замечая, что голос звучит тихо и сдавленно, будто из-под подушки. — Она стояла далеко, поэтому я не мог рассмотреть её лицо, но она рыжая и… — Вздох. Не в силах сопротивляться он поднимает голову и смотрит на Густава. — У неё энергия очень напоминает вашу. — Неужели? — насмешливо спрашивает Ву, но Сидни видит, как его бьёт мелкая дрожь и за напускным ехидством не скрыть совсем непривычное волнение. — Вы же знаете, шеф, что у вас странная энергия. Да это все знают, — парень шмыгнул носом. — И у неё было что-то очень, очень похожее. Я стоял довольно далеко, но физически ощущал это. — Может, тебе просто понравилась баба. — Мне… нет, шеф.       Густав протянул руку и достал из кармана брюк помощника пачку сигарет, Сидни удивлённо присвистнул: шеф всегда предпочитал трубку и более качественный табак. Чиркнула зажигалка. Затянувшись, Густав прижался спиной к стене дома. Вид у него был нарочито расслабленный, и одно только это вызывало призрачный интерес. — Расскажи мне о ней. — Да я уже в общем-то всё сказал. — Давай снова. Ничего не упускай.       Сколько они знакомы? Больше трёх лет?       С тех пор, как Кристина Ву привела его в дом на холме и порекомендовала для работы в семье, он стал помощником Густава и практически всегда следовал за ним. Густав был для него самым важным человеком; тем, чьи повадки, привычки, черты он изучил полностью, но то, что Сидни наблюдал сейчас, было совсем другим. Он не знал, как вести себя с таким шефом — взволнованным и нервным. — Я был у корпуса Разведки… — Что ты там делал?       Он раскрыл рот и тут же лишь выдохнул. Ему почему-то не захотелось говорить, что следил там за Линой, которая имеет какие-то мутки с блондином из Легиона. («Блондином», аха-ха-ха, будто он не знал, как звать Армина!) Он решил не говорить про это, мысленно убеждая себя в том, что привлечение в рассказ Лины унесло бы историю в другую степь. — Гулял, сэр. Остановился покурить, посмотрел на сам корпус. В одном из окон стояла женщина. Сложно было рассмотреть лицо, уж слишком далеко, но, чую, она совсем молодая. Не старше тридцати точно. У неё длинные рыжие волосы, как… — Сидни посмотрел на Густава, вначале на сосредоточенное лицо, затем на копну блестящих рыжих волос. — Как у вас, шеф. — Рыжих много, — флегматично заметил Ву. — Ну да, сэр, много. — Ещё что? — Ну… всё. Потом ощутил, как в груди стало тяжело. Знаете, когда я вас впервые увидел, то понял, что вы — очень сильный человек и мне надо следовать за вами. — Когда увидел ту бабу, тоже захотел за ней идти? — Нет, — криво усмехнулся Сидни. — Скорее захотел сбежать куда подальше.       Он боялся спрашивать, но, смотря на непривычное поведение Густава, просто не мог остановить себя. Бежал через горящий лес и не мог из него выбраться. Прекрасно знал, что босс может разозлиться и хорошенько ему врезать или ещё хуже… но, что делать, если внутри всё сгорает от простого интереса? — Господин Ву, помните мы с вами были в игорном доме?       …Красный полумрак, тяжёлые шторы, спёртый воздух, томительно пахнущий разными духами, звучные, охрипшие от табака голоса, пёстрые игральные карты на зелёном столе, в стакане плещется алкоголь, тают кубики льда, Густав смеётся живо и хорошо, пьяный, весёлый и практически смертный. — Допустим, помню. — Тогда вы много выпили и мы чуть поговорили. Я рассказал вам про то, как ненавидел свою мать и про Шиганшину. Я всегда стыдился своей семьи и для меня было важно, что вы просто выслушали меня. А потом я сказал, что, когда у меня будут дети, я не позволю им жить в нищете. Помните? — Сидни неловко вытер нос, смущаясь, лишь вспоминая те мгновения. — Я спросил, почему вы, такой богатый и могущественный, не имеете детей.       Сидни посмотрел на Густава и вздрогнул, увидев как мужчина тяжело дышал и, широко распахнув глаза, глядел в пространство перед собой. Отступать было поздно. Если он стоит на крыше перед последним рывком, то первый шаг, очевидно, уже позади. — И вы тогда сказали, что потеряли ребёнка. Как можно поте…       Тяжёлый кулак крепко ударил его в скулу. Сидни ощутил, как спина больно соприкоснулась со стеной, а воздуха стало удивительно мало. Он часто-часто заморгал. Густав схватил его за ворот рубашки и прижал к стене так сильно, что пришлось стоять на носках. — Дети теряются, — одними губами сказал Густав. — Мой ребёнок умер. Это был сын. Он умер при рождении, когда акушерка повредила ему шею. Ребёнок прожил пару минут, не кричал и не плакал. — Ву глубоко вздохнул и внимательно посмотрел на Сидни. — Кристина до сих пор не отошла от той трагедии, поэтому лучше дай мне слово, что больше никогда не заговоришь об этом. — Хорошо, хорошо! — Вот и славно, — кивнул Густав, отпуская его. — Мы оба не хотим печалить Кристину, верно?       Под его пристальным взором не оставалось ничего, кроме как убедительно кивнуть, но, к несчастью для самого Сидни, сомнение уже поселилось в нём.       Сидни Истэр пережил бедность и нищету родного дома, выжил там, в Шиганшине, когда Стену Мария пробили титаны, смог в одиночку спастись в тот голодный год, пусть и не прошёл обучение в кадетском, но легко устроился на достойном месте, сумел не сгнить и в итоге получил и кров, и работу, и всё, что практически хотел. И был бы Сидни Истэр, разумеется, счастливым человеком, повзрослел бы, стал официально правой рукой Густава Ву, может, открыл своё дельце, носил сшитые на заказ костюмы и тоже таскал везде за собой озлобленного паренька-помощника.       Но всё случится не так.

Сидни, отчёт пошёл.

***

      Белые, длинные, похожие на ветки дерева, и такие же тонкие, желтоватые бугорки, а перевернёшь — бледно-розовые, мягкие, упругие.       И она ненавидела свои ладони, эти пальцы, которые отчего-то всегда казались ей кривыми. Ненавидела белую, нежную кожу, на которой каждый синяк оставался надолго, превращаясь в клеймо.       Натягивала рукава до самых ногтей. Это мать всегда закатывала их, когда работала, но Гретхен боялась даже смотреть на свои чёртовы руки.       На чёртову себя.       Она, переодеваясь, всегда смотрела только вперёд, на пространство вокруг, не допуская даже возможности… посмотреть.       Узкие, пересечённые голубой линией вен, запястья, даже закрытые тканью, пахнущие пряной травой. Когда ходила на болото, собирала там рогоз, чуть приподнимала рукава и видела эту бледную кожу, на которой почти сияли уродливые следы от старых ушибов. Её тело было нелепым доказательством её же прошлого, о котором Гретхен почти не помнила: эти белые шрамы, рубцы на коже... всё, что носила, как метку, она прятала под слоями одежды.       Никогда не носила чулки или колготки, даже зимой, оставляя полоску кожи между ботинками и платьем. Иногда так дурела, смотря на свои голени, что испытывала почти эйфорическое чувство: гладкая, светлая кожа. Ни синяка, ни ссадины, чистая. Её.       На щиколотках были красные, глубокие шрамы от старых цепей — три, сколько хочешь, уже не убрать. Гретхен не помнила (не хотела, блять, не могла), как это с ней случилось. Как с ней вообще всё это случилось, а?       Кажется, ей было двенадцать и она снова попыталась сбежать от туда (не вспоминать, ну, пожалуйста, не вспоминать). Её нашли в каком-то закоулке и долго, мучительно долго волокли за волосы по улице. Заперли в общей комнате, унизительно прицепив к ногам кандалы. Они думали, что это её научит уму-разуму, убедит в том, что сбегать — это худо. Но Гретхен никогда не умела воспринимать себя как жертву, поэтому только пучила глаза в пустоту и ничего не замечала.       На коленях — тёмно-фиолетовые синяки. Упала, ударилась. Кожа невыносимо нежная и хрупкая, как бумага. Сколько таких синяков было — уж не сосчитать.       Чуть полные бёдра изрешечены шрамами — узкие, бежевые линии, так похожие на росчерк пера. Гретхен не помнит, как они ей достались, но, когда случайно касается их ладонью, ощущает почти животное омерзение.       Сбоку виден глубокий белый шрам от укуса — человеческого, Роза. Мелкой сцепилась в драке с каким-то мальчишкой, он и укусил. Да так сильно, что пришлось рану зашивать. Это было больно до искр из глаза и помутнения, но Гретхен опять не могла вспомнить, как точно это случилось.       Наверное, её только привели в то место, она глазела на всех ещё практически доверчиво и надеялась на что-то хорошее. А потом получила за все заслуги.       Рубцы на рёбрах — и в памяти ярким светом вспыхивают те моменты из богом забытой таверны, где группа артистов ярмарки накинулась на неё, как на нечто совершенно обезличенное, и избивала, пока эта личность правда не исчезла.       Вот это Гретхен помнила так хорошо, что до сих пор ощущала и постыдный ужас, и жуткую боль и плотный страх скорой гибели. Если бы тогда в таверну не пришли, то её бы и правда убили. Она это точно знала, поэтому запрещала себе забывать.       И самый, самый главный — чёрт, она почти родилась с ним, он ведь был всегда и, наверное, даже до неё — кривая линия на горле, чуть розоватая, словно зверёк царапнул. Не те уродливые шрамы, таящие в себе столько глухих воспоминаний, ни болезненные синяки — ничто не вызывало у Гретхен столько отчаяния как этот.       Забытое можно вспомнить, но как узнать то, что вне твоего разума? Что случилось, откуда этот шрам? И самое ужасное: может ли он быть причиной…       Нет.       Гретхен не смела думать про такое. Подумаешь и начнёшь саму себя жалеть. Ну и что, что у неё столько отпечатков судьбы на теле, всё равно, пока она точно знает свою цель, они ничтожны. Сколько бы новых не получила, ничего не переменится.       Она сжала пальцы в кулак, снова запрещая себе жалость, — неблагородна слабость людская и нет в ней ничего ценного. Гретхен уже давно на зубок выучила, пока есть силы надо бороться, а не тратить время на слабовольные терзания.       Натянув повседневное чёрное платье с высоким воротом, Гретхен лёгким взмахом руки перекинула рыжие волосы вперёд и быстро переплела кудри. Кудрявые волосы были жёсткими на ощупь, и медными нитями осыпались на ладонь.Котёнок крутился вокруг её босых ног и тихо мяукал, словно знал, что издавать громкие звуки ему нельзя. Гретхен одёрнула подол платья и, наклонившись, погладила котика тыльной стороной ладони.       Ей хотелось сказать ему, какой он славный, но рот уже даже не открывался. Гретхен опустилась на корточки и, заглянув в зеленоватые глаза котёнка, мысленно произнесла: «ничего-ничего, дорогой, скоро мы вернёмся домой и всё будет хорошо». Она невольно вскинула голову и в который раз обратила взор к окну: даже не видя его, прекрасно знала, что дом на холме стоит там, как и стоял полвека.       «Мы обязательно будем счастливы, Луи, даже если придётся сейчас немного напрячься».       Она поднялась, подошла к сумке, принесённой с собой, там было всего ничего — перетянутые верёвкой сборы трав, немного денег, несколько карандашей, если свой потеряется, плотная бумага и два письма. Одно с алой печатью Полиции, измятое так, что бумага покрылась множеством складок. Второе без конверта, но аккуратно сложенное пополам и пахнущее, не смотря на срок годности, горькой полынью. Гретхен, легонько коснувшись письма, медленно прикрыла глаза.

***

      Ванесса никогда ничего не рассказывала. Была она одной из тех поразительных женщин, что готовы придти на помощь всем и каждому, а свои тайны молчаливо несут где-то внутри. На любые вопросы ответом будет скромная улыбка. Ванесса, доброта которой стала почти что нарицательной, на самом деле всегда таила в себе грузное, злое естество. У неё был врождённый дефект личности, и скорее всего, неизлечимый. Смертельный недуг. Незаметный для людей изъян, который сама Ванесса маниакально лелеяла.       Она была до боли в животе завистлива.       Все эти звонкие, бойкие парочки, рука в руке, поцелуи, и, господи, помилуй, дети, счастливые, звенящие детки, о которых Ванесса так отчаянно мечтала, но всеобщая мировая справедливость оказалась сукой. Она была добрейшей женщиной, готовой рубаху на себе рвать ради всякого уродливого, жалкого человечка, а вот ради неё никто, вообще, никто ничего не сделал. И самое страшное, конечно: даже Роза, святая которой Ванесса молилась каждый день, лишь молчаливо смотрела сверху.       А потом у неё появилась Гретхен.       Колючая, голодная девочка, облезлая какая-то, не глянешь без слёз. У Гретхен рёбра выпирали и кожа была отвратительного серого оттенка, смотришь, и веришь, что долго она не протянет.       Но у Ванессы умирать было нельзя. Запрещено. Ванесса ненавидела каждую святую, что так и не ответила ей на мольбу о ребёнке, презирала любого человека, у которого всё же были дети (почему, почему им, не мне, по-че-му?). И она отмыла, откормила Гретхен, сделав это, как и всё в жизни, идеально.       О любви говорят только идиоты. И конченные романтики. Нельзя привести в дом чужого ребёнка и сразу воспылать к нему чувствами. Тем более, когда ребёнок — такой.       Гретхен была никакой. Она не могла поддержать беседу, ни черта не слушала, всё время только сидела на стуле и смотрела в никуда. Молчала.       Ванесса не могла иметь детей, всю жизнь на коленях проползала, умоляя бога/чёрта/святых/природу/хотькогото, послать ей ребёнка. И вот, когда четырнадцатилетняя Гретхен сидела перед ней, лениво копаясь ложкой в еде, Ванесса испытывала только тревогу.       Как много человеку мало.       В такие моменты, наблюдая за Гретхен, Ванесса замечала совершенную тишину, даже не ту, что знаменовалась немотой, а другую — тишину внутри. Ей казалось, что эта худая, измученная девочка ни о чём не думает, ничего не желает. Так и было.       Гретхен просто существовала. Она ела, чтобы не ощущать голода, спала, когда устала. Она не могла о чём-то желать, потому что за свои четырнадцать лет уже усвоила главное: одни получат всё, другие — ничего. А куда ей, немой, рыпаться?       Как-то само собой Ванесса обучила её делать настойки и отвары, собирать растения. Она даже не планировала. Просто это было частью её, как и умение дышать, что-то родное и необходимое. Гретхен не проявляла особых талантов, но слушала внимательно. Очередная деталь никчёмного существования. Слушать, кивать, повторять. Ничего её не вдохновляло, ничего не радовало.       А потом какой-то мальчик-посыльный принёс письмо. Ванесса долго читала его, ходила, пересекая кухню, несколько раз останавливалась и прижимала ладонь к губам. Она знала. Конечно, знала. Ничего не бывает просто так и всегда, что таилось на глубине всплывёт.       Письмо легло на стол перед Гретхен. Ей было почти семнадцать и она уже умела читать. Но тот крючковатый, изящный почерк читать было сложно. Наверное, оттого, что руки дрожали. — Я больна, — шёпотом произнесла Ванесса.       Никогда ничего не рассказывала. Всегда носила боль в себе, боясь задеть других. Показаться слабой. Три года умирала молча и мучительно. — Но у нас есть время, — она провела рукой по тёмно-рыжим волосам приёмной дочери. — И я научу тебя тому, что знаю сама. Даже больше, Грет, мои травы лечили раны, поднимали на ноги смертельно больных, исцеляли травмы, дарили сны, твои будут дарить хвори, причинять боль и убивать. Да, — Ванесса улыбнулась и присела на колени перед девушкой. — Мир жесток, девочка, тебе ли этого не знать. Но у человека, что причинил боль тебе, есть имя, и есть тело. И, значит, он смертен.

***

      Она перечитывала то письмо каждый раз, когда хотя бы на секунду забывалась. Ничего тайного. Страница, исписанная мелким шрифтом. То, что когда-то дало Гретхен повод жить. И с тех пор ничего не изменилось.

      «Есть человек, который несёт только боль. Я знаю многих, у меня вся жизнь это какой-то званный ужин, где каждый раз всё больше и больше новых знакомств. В какой-то момент я уже перестала запоминать лица, и уже не пытаюсь узнавать имена. Всё кружится как в танце, мешая мне запомнить. Я не жалуюсь. Грех жаловаться, когда живёшь так хорошо и благополучно. У меня ведь всё есть, я как сыр в масле катаюсь в достатке и финансах, всё, что захочу, смогу добиться.       Счастлива ли я? Счастлив ли человек, что задаёт себе такой вопрос? Счастье любит молчание. Оно некрасиво, сутуло, легко. Я счастлива, пока есть, что подавать на стол, над чем трудиться и где спать. Мой мир не так уж и прекрасен, но полон благополучия, о котором в былые года я и не грезила.       Я делаю то, что люблю, и есть ли что-то лучше? Смотрю на радостные лица гостей и всё сжимается. За любимым делом и жить веселее.       Но иногда заходит какая-то девушка и как-то повернёт голову, глянет на меня, и вижу я только свою девочку. Уже четыре года прошло, скоро будет пять. А я всё жду, жду, не могу поверить в то, что это случилось с нами.       Знаешь, Ванесса, мне кажется, что я имитирую счастье. Моё дело идёт, я работаю и живу. Но всё бы отдала, чтобы хотя бы раз увидеть мою девочку. Помнишь, какая она была? Такая удивительно светлая, умная девочка.       Как хорошо получилось, что ты тогда меня послушалась и взяла к себе немую. Я клялась всеми святыми, обещала, что ты это сделаешь, и ты сделала. Ты всегда была удивительно добра. Сейчас твоей неродной дочери семнадцать, моей Дороти могло бы быть столько же. Я знаю, вы обе ни в чём не виноваты, но я дала слово, а слово своё держу.       Меня просили, когда наступит час, рассказать тебе про того человека. Я, когда о нём впервые узнала, что всю ночь не могла сомкнуть глаз. Это удивительно страшный человек. Дьявол.       Он так богат, что может купить весь Трост. Хотя он уже его и купил. Ты была в баре вначале базара? Видала там много алкоголя и худющие официантки? Это его бар. И бар за церковью его. Всякое место, где можно выпить, принадлежит ему. Я назвала его дьяволом, потому что он и есть — самое тёмное и жестокое, что могло случиться с нами. Помнишь, старые слухи о том, что кто-то крадёт девушек? Я вечно говорила про это Дороти, просила её быть осторожнее. Все считают, что девушки уходят сами, ищут приключения. У меня одна клиентка утверждает: девицы спускаются в Подземный город и продают там себя за бесценок. Я тоже так думала, и как же ошибалась!       Против этого человека нет средств, никакая Полиция не спасёт. Можно собрать банду и зарезать его в ночи, но это тоже не поможет. Клянусь, я боюсь его. Всё, что мне известно про этого человека, настолько ужасно, омерзительно и гадко, что я плачу, когда пишу тебе это, милая подруга.       У него есть деньги, связи, покровители, важные друзья, а я просто женщина, которая делает свою любимую работу, что я смогу сделать против такого, как он? Но маятник начал качаться в тот день, когда ты дала добро и взяла к себе эту немую девочку. Я не смогу остановить его, я слишком слаба для этого. И ты слаба. А этот ребёнок нет, она родилась, чтобы умертвить зло. Я сама не верила в такое, но мне рассказали многое, и, что эта девочка пережила, и почему у неё нет дома. И ныне я точно верю в то, что пишу.       Как бы ты не привязалась к ребёнку, она всегда будет принадлежать другой семье. Той семье, куда ей закрыта дорога, но в ней течёт кровь того человека. Она его дочь.       Ты понимаешь это?       Этот немой ребёнок — родная дочь того человека. Она наследник всего, что у него есть, и его единственный страх».