Свято место.

      Июль слепил глаз. На кончиках пушистых ресниц трепетал солнечный свет, а ветер дул в лицо горячим воздухом. Густав сидел на крыльце дома, всё же зябко кутаясь в чёрный бархатный пиджак, и смотрел, роняя на плечо голову, как меж садовых деревьев скачает по зелени синекрылая сойка. Ослабевшее долгим покоем тело мёрзло даже на этой жаровне, и Густав чувствовал, как бархат, переливаясь на солнце, становится парилкой, а кожа всё равно влажная и прохладная. Не знал он, как долго слабость продлится, но до сих пор шевелиться было трудно, словно двигался в воде, а веки вздрагивали натянуто, желая скорее закрыться.       Но, даже щуря устало взгляд, он заметил её, смущённо стоящую на пороге. — Лина, — запрокинул голову, и солнце мазнуло широкой кистью по его красно-рыжим волосам. — Подойди.       Встрепенулась, точно птица. Густав не видел, как она шла, только слышал тихие шлепки тонкой подошвы о доски и взволнованное дыхание. Встала напротив, заменив собой солнце: голубенькое платье с маленькими бантиками, белые ажурные перчатки до косточки на запястье, — прелесть какая. — Лина, — вновь ужалил её, — зачем ты вернулась?       Она вздрогнула, как будто Густав её толкнул, скрестила ладони. Он ждал ответа, смотря на её мелко дрожащие руки, на складочки голубенького платья. — Мне… меня… — А ведь это у меня проблемы с головой, — хмыкнул Густав. — Прошу тебя, радость моя, отвечай. Зачем, — протянул руку и коснулся пальцем тыльной стороны её ладони, — ты вернулась сюда? Разве я не ясно дал понять, где хочу тебя оставить? — Но ты был ранен! — вспыхнула Лина, и её заметно выгоревшие на солнце волосы качнулись. — Ты умирал! Да как я могла?.. Как… — Как ты могла бросить меня, хотя я бросил тебя? — флегматично спросил Густав и похлопал ладонью рядом. — Садись. — Зачем?       Она скользнула ногой назад, будто боялась, что сейчас он снова скажет ей уходить. Ведь это опять была терраса, правда другая, но он опять мог её оставить. В конце концов, обстоятельства относительны и сменяемы, а святые незыблимы. — Говорить будем, — выдохнул Густав, ощупывая карманы в поисках сигарет, но ничего не нашёл. И вздохнул, осознав, что не курил много дней, и скорее всего, Кристина и Сидни (эта заботливая парочка) спрятали весь его табак. — Тебя Сидни вернул, да?       Лина немного постояла мочла, а затем, смирившись, села и кивнула. — Да. Кто же ещё? — заправила пряди за уши, посмотрела вдаль на белые перья облаков. — Приехал на ферму, сказал, что в тебя стреляли, и нужна моя помощь. — Не думала отказать? — Конечно, нет, — зазвенела возмущённо Лина, и он заметил в её синих глазах всполох обиды: как можно было даже предположить о такой глупости? — Я бы в любом случае приехала, даже если бы меня приковали там. — Разве я не сделал тебе больно? — он небрежно потянул рыжий локон, спадающий на лицо. — Только собаки возвращаются к хозяину, что выбросил их в лесной чаще.       Она посмотрела себе под ноги и, поджав губы, выпалила: — Ты и сейчас делаешь мне больно. Но я рада, — Лина широко улыбнулась и, правда, на мгновение перекрыла собой солнце. — Рада, что ты в порядке. Честно говоря, на ферме, я много думала и в какой-то момент мне показалось, что смирилась. Дни там будто длинее, чем здесь, работы много, я бродила мимо виноградников и думала, что рано или поздно это станет для меня обычной жизнью. Могла бы помогать Розе готовить и убирать дом, а осенью, когда приедут рабочие собирать виноград, я бы научилась мять его в бочках и, пробуя сок, рассказывать, какой у него точно вкус. Наверное, со временем это была бы неплохая жизнь. Джер говорил, что даст мне пони, — Лина усмехнулась, провожая взглядом сойку, что скакала на крошечных лапках по ярко-зелёной траве, — и я бы могла ездить по округе, сколько пожелаю. А там рядом живёт пастор, у которого своя маленькая школа, я бы хотела обучиться там арифметике, потому что читать кое-как научилась, а вот со счётом у меня проблемы. Да, — Лина блаженно зажмурилась, подставляя лицо солнцу. Птица, доскакав до вишнёвого дерева, вспархнула на нижнюю ветвь, — это была бы чудесная жизнь.       Густав молчал, рассматривая её освещённый лучами профиль, и думал, как долго он спал, раз его Лина вдруг так сильно выросла. Нет. Когда они все здесь так успели вырасти, и где в этот миг был он сам? — Ты всё ещё можешь вернуться туда и прожить ту жизнь. — Нет, — она уверенно качнула головой. — Помнишь, когда мы встретились впервые, я попросила тебя забрать меня? — Лина нагнулась и спустила белый чулок до щиколотки, на загорелой коже виднелась тонкая будто вдавленная полоска. — Это был мой выбор, и ты вполне мог отказаться. Но тогда бы меня снова приковали на цепь и морили бы голодом, потому что я была неказистой и никому не интересной. Ты спрашиваешь, почему я не осталась в той спокойной жизни на ферме?.. — Лина вскинула голову и внимательно посмотрела на Густава. — Потому что ты спас мою жизнь, и ничего лучше, чем ты, со мной не случалось. — Это бессмысленно, Лина, — простонал он. — Разве мы не говорили об ответственности и решениях? Ты же знаешь, что я верну тебя назад, зачем тебе всё это? — Я решила быть здесь, — сказала она, вставая. — И так будет, пока меня не прогонят, но, — Густав вскинул бровь, заметив на её нежно-розовых губах ухмылку, — не думаю, что кто-то это сделает. — Это отвратительная глупость, — бросил Густав. — Ты правда наивная идиотка. — Пусть так, — она легко дёрнула плечом. — Но, — встала напротив него и, наклонившись, обняла тонкими руками за шею. — Выбирая между спокойной жизнь и счастливой, предпочту вторую. — Ох, Лина, — усмехнулся он, запрокидывая голову. — Ставишь на кон слишком много. — Взглянул в её синие глаза, чувствуя, как от близости хрупкого девичьего тела его собственное тело будто каменеет и пульсирует изнутри. — Я сегодня же отправлю тебя на ферму. — А я вернусь сюда, — отозвалась она, прижимаясь губами к его шее. — И всегда буду. Это главное, что я поняла, Густав: да, я всем сердцем хочу подчиняться тебе, но всё же я люблю тебя больше жизни и всегда буду искать место рядом с тобой. — Даже, если я того не хочу? — спросил он, опуская руку ей на талию. — А ты не хочешь? — хитро прищурилась Лина, наклоняясь к его лицу.       Новак, нависнув, прижалась губами к его губам, и в этом жесте было больше отчаяния, чем в любом другом, потому что сердечко Лины дрожало птицей, опасаясь того, что Густав отвергнет её, рассмеявшись над несчастной душой, но он лишь вздрогнул, будто это она, маленькая и цветочно хрупкая, причинила ему боль. Лина опустила ладони ему на плечи и, улыбнувшись, посмотрела в глаза — даже в тот, чёрный и пустой кратер, прикрытый ниспадающим локоном. — Это последний, — сказал Густав, утыкаясь лбом ей в грудную клетку. — Ты же знаешь. — Но ведь не прощальный? — засмеялась Лина, точно зная его ответ, и оттого невероятно вдруг счастливая.       Ветер растрепал её невесомые волосы, и Густав схватил белую прядку и заправил за ухо, проведя пальцем по нежной щеке. Лине очень захотелось, чтобы сейчас они были далеко и вдвоём, и не надо было следить за домом, боясь, что кто-то выйдет и придётся оторваться от него. Сердце сжималось от невыносимого (невозможного!) желания снова разделить с ним постель. Одно прикосновение к губам, практически невинность, и Лина вновь почувствовала эту дрожащую внизу живота потребность. Но прекрасно знала, что теперь это ей недоступно, и, капризно поджимая губы, всё же жалась к нему грудью.       Скрипнула калитка в саду. Лина вздрогнула и чуть не упала, но Густав, смотря куда-то на сиреневый горизонт, лишь качнул головой и ухватил её крепче. Сминая траву, к ним шёл Сидни, и даже на расстоянии от него веяло такой ядрённой яростью, что Лина медленно сползла с колен Густава и спешно поправила платье. — Шеф, — выдохнул Сидни, останавливаясь. Зыркнул на Лину. — Съебалась. — Но я…       Он не стал припираться, просто схватил её за плечо и, как шкодливого щенка, оттащил к дому и закинул внутрь. Хлопнул дверью и повернулся к Густаву. — Новости, шеф. — Слушаю. — Мерзавка Элла Штраллер съебала с города, — Сидни говорил быстро, как и всегда, когда злился. — Вроде взяла кучу багажа и даже парочку слуг. — Тоже мне королева, — фыркнул Густав. — М-м, — Сидни облизнул губы, — шеф, я поспрашивал у людей: ходит слух, что она беременна.       Они немного помолчали.       Затрекотала на дереве птица.       Сидни сел на крыльцо и, широко раставив ноги, сплюнул на гравий. Поморщился, вытирая тыльной стороной ладони влажный рот. — Весело, — изрёк Густав, смотря на то, как солнце опустилось за кроны деревьев, и теперь сияло словно сквозь кружево. — Да, — ответил Сидни.       Густав застонал и, крепко зажмурившись, рухнул спиной на деревянный пол террасы, дёрнул нервно ногой по гравию. Прижал руки к лицу и выдавил сквозь зубы: — Да как же блять так?

***

      Они впервые по-настоящему не разговаривали — за три дня ни строчки. Иступлённо касались друг друга прежде трусливыми руками, жадно глядели и затыкали, прижимаясь губами. Леви уверенно отдавал себе отчёт в том, что уже несколько дней он не отдаёт себе отчёт, — всё это было таким спонтанным, странным, нелепым, что даже думать нет смысла.       Встречаясь взглядом, они фиксировали себя в одной точке, и мир вокруг распадался на фрагменты, точно слетались соцветия с одуванчика — всего секунда безмятежности, но красиво, сука, красиво.       Леви долго цедил чай в столовке, горький и невкусный, пока она медленно жевала свою порцию. Ему казалось всегда, что Гретхен это делает издевательски долго и ещё мнётся в очереди, чтобы попросить молока в комнату, — хрен знает, зачем ей молоко. Но, выходя, она всегда быстро оборачивалась, точно боялась что-то забыть, и их взгляды неприменно встречались.       Так же было и после рабочих встреч у Эрвина, когда оба старательно делали вид, что смотреть друг на друга теперь карается законом (сразу — казнь), и выразительно морщились, когда другой двигался и мелькал в периферии.       И, даже проходя мимо по коридору, производили впечатление случайных соседей, что лишь вежливо кивали друг другу; но Леви видел, как вздрагивают в ухмылке её губы, которые ужасно хотелось целовать, и качал головой, забрасывая это в ящик памяти.       Но, когда никого не было (правда, никого, даже шороха), Леви хватал её за руку и притягивал к себе, неожиданно смирную и весёлую. Охватывал ладонями её лицо и целовал, целовал до тех пор, пока не начнёт задыхаться или не услышит чьи-то шаги. Гретхен смеялась ужасно и жалась к нему всем телом, и Леви казалось, что это было тяжелее всего — не сорваться, не прикоснуться губами к белой груди, виднеющейся в вырезе рубашки, не ухватиться за зад, сминая жадными пальцами обтягивающую ткань брюк.       Он не был джентельменом и вообще привык к приказам: сказал — взял. Без суеты и капризов. Но не было, к счастью, в мире приказа «будь моей», да и Леви свободу чтил более всего. Он решил, что всё будет как должно, и пока их «делишки», как сказал Эрвин, ничему не мешают, то можно даже не думать.       Просто не думать.       Как же это хорошо.       Особенно, когда она обнимает его и утыкается носом щекотно в шею, и Леви чувствует её запах — теперь это ароматная липа и душистый чабрец, — шумно вдыхает, закрывая глаза, и быстро проводит рукой вверх, собирая рыжие кудри, как цветы, в охапку. Грубыми пальцами массирует её макушку, и Гретхен выдыхает, когда Леви это надоедает и он заставляет её откинуть голову и снова целует. Сомнения, переплетаясь кружевом, теряют своё значение.       В какой-то момент рассудок суетливо вопрошает: а дальше-то что? Но Леви отталкивает эту мысль как можно дальше, и, не останавливая поцелуй, водит пальцами по спине Грет. Если их «дальше» — это бесконечные поцелуи, пока никто не видит, то Леви не очень-то и против.

***

— «мы только целуемся и ничего не происходит», — написала взволнованно Гретхен, когда рабочий день подошёл к концу и Эрвин, отдиктовав ей пару писем, встал из-за стола. — Что? — вскинул бровь комнадор. — Господи, гадость какая. Пожалуйста, не втягивай меня в это.       Но Гретхен, упрямо поморщившись, решительно подошла к нему ближе и уселась на стул напротив. — «я займу пару минут»       Эрвин поднял голову, чтобы было проще расстёгивать верхние пуговицы тёмно-синего пиджака, и, скосив взгляд на бумагу, бросил: — Выход — там. До завтра, Грет.       Гретхен задержала дыхание. Она прекрасно понимала, что поступает глупо, но ей больше не к кому было идти, а часами анализировать всё, что происходит, уже надоело. Поджав губы, Гретхен написала пару строчек, затем встала, и, подойдя к Эрвину, протянула руки к мелким пуговицам. Он спокойно выдохнул, позволяя ей помочь себе. Оба вспомнили зеркальный момент, когда она помогала ему с крошечными пуговицами в самом начале их знакомства, и сейчас тот миг показался удивительно далёким. — «Эрвин, ты хочешь, чтобы твой друг был несчастлив, а я плакала у тебя каждый день?» — прочитал и тут же возмутился, уставившись на её макушку. — Ты, что, меня шантажируешь? Грет?..       Она качнула головой, склонившись ещё ниже, и как-то разобравшись с последней пуговицей, распахнула пиджак. — Дальше я сам, спасибо.       Дёрнула носом, шагнула назад. Эрвин, хмыкнув, заметил, что её голубые глаза сверкнули, а взгляд, пролетя над макулатурой кабинета, обратился к высокому окну. — Во-первых, будешь плакать — уволю, во-вторых, — сказал Эрвин, бросая пиджак на спинку кресла, — я вообще не знаю, считает ли Леви себя счастливым, поэтому… твой шантаж смысла не имеет.       Она чувствовала себя раздавленной слизью, что случайно оказалась на подошве сапог, но ничего поделать с этим не могла. У Гретхен не было подружек, с которыми с бокалом вина и смехом, можно наперебой обсудить сердечное увлечение. Некоторые девочки могли идти с таким к маме, но, сколько бы Гретхен не пыталась, так и не смогла вспомнить, говорила ли ей что-то про мальчиков Ванесса. Разве что накричала до сипоты в тот раз, когда Гретхен в семнадцать лет впервые поцеловалась?.. Но это был совсем не тот разговор, что был сейчас ей нужен. Да и сравнится ли тот бунтарский поцелуй с неотёсанным юнцом, что всё время таращился на неё, шляясь рядом по базару, с тем странным чувством, что терзало её душу, когда Гретхен думала о Леви? — «одна минута и клянусь больше ни слова»       Эрвин окинул её взглядом. — Я об этом пожалею, да?       Ей было стыдно. Прекрасно понимала, сколько у Эрвина дел (сама их видела), но не могла больше с этим справляться в одиночестве. Написала быстро, чуть не сломав карандаш, боясь, что Смит передумает. — «мы целуемся и это здорово», — прочитал Эрвин и, шумно втянув воздух, выдохнул: — Какой кошмар. «Но мы не обсуждали кто мы теперь друг другу, и я даже не понимаю что нас связывает. Могу ли я например целоваться с кем-то ещё». А ты, что, хочешь? — поднял взгляд и спросил серьёзно. — «Нет!» — Тогда в чём вопрос? — широкая ладонь разом смяла записку. — «стоит ли мне обсуждать это с Леви или надо просто ждать? И может мне надо сделать какие-то шаги?» — Грет, я без понятия.       Она наклонилась к его столу и, уронив голову, подтолкнула ещё одну записку. — «Но ты же взрослый опытный мужчина» — Так, — он поднял указательный палец. — Не подлизываться.       Гретхен застонала, поворачивая голову, и пряди рыжих волос выбились из пышной косы. — «Эрвин, просто скажи, что сделал бы на моём месте» — Боюсь, — ухмыльнулся Эрвин, — я плохо представляю себя на твоём месте.       Она снова повернула голову, но больше писать не пробовала. Эрвин, постучав пальцами по столешнице, снова вздохнул. — Пригласи его на свидание, — сказал и тут же пожалел, потому что в очень ярких красках представил, как в эту дверь врывается капрал и ледяным тоном вопрошает: «Это ты блять её надоумил?» — «Серьёзно?» — Грет, — пауза. — Я не знаю, что тебе сказать, — Эрвин чувствовал, как даже в мыслях мрачный взгляд буравит его. — Меня не волнуют ваши дела до тех пор, пока они не мешают Разведке. Увижу, что у вас начались пролемы с работой, сразу, как школьников, рассажу по разным корпусам. А пока — делайте, что хотите, но меня не втягивайте.       Она вздохнула, поднимаясь. Пригладила руками волосы и, кивнув на прощание, медленно поплелась к двери. — Стоять, — сделал паузу. Гретхен так и осталась к нему спиной, но Эрвин прекрасно знал, что она его внимательно слушает. — Дай ему время, будь терпелива. Всё, — нарочито громко хлопнул картонной папкой по столу, расскрывая её, — тема закрыта.

***

      В пятницу всё с самого утра не заладилось, да ещё Гретхен разбила, столкнув локтём со стола, супницу. Жалко, конечно, но Грет была такой неприлично радостной, что живо решила, что это к счастью. Всё теперь к счастью. Всё было невыносимо хорошо; даже её кошмары, которые вовсе не исчезли, как могли бы, согласно сентиментальной прозе, но стали совсем уж безобидными, потому что Гретхен точно знала, что утром она снова увидит Леви, и всё ночное рассосётся как маленький синяк.       Она не помнила, когда в последний раз забиралась на кресло, придвинутое к окну, и смотрела часами на дом на холме. Бумага, в которую записывала расписание жильцов, упала на пол, а ненужный карандаш закатился под шифанер. Но всё это было так бессмысленно и глупо, что Гретхен даже не замечала.       Всё её внимание было устремлено на одного человека. Она, будто правда боясь, что Эрвин их рассадит, вскидывала голову и украдкой смотрела на Леви: капрал стоял у окна, и горячий июльский свет озарял его белоснежную рубашку и серебристый блеск чёрных волос.       Пятница, конец недели, в штаб приехали другие командоры, чтобы обсудить будущую стратегию. На маленьком прямоугольном столе в кабинете Эрвина Смита еле уместились тарелки с соленьями, резанными огурцами, помидорами, пиалы с фаршированными перцами. Зато в центре стояло три пузыря с мутной жидкостью, и Пиксис после каждой более-менее толковой мысли вставал и разливал по крошечным рюмкам. Доук, поморщившись, сказал, что не пьёт — больше не пьёт, а Эрвин мотнул головой. Леви молча принял из рук гарнизоновца рюмку, осушил и лишь на миг закрыл глаза, — честно говоря, Гретхен восхитилась даже этому. А Леви стукнул рюмкой по столу и спросил: — Где ты эту дрянь нашёл, а? — Да ребятки принесли, — довольно рассказал Пиксис. — А я вот думаю, надо вас угостить. Хороший, да? — вытащил из пузыря пробку, и в кабинете завоняло так ядрённо, что у Гретхен защипало в глазах.       А Леви кивнул задумчиво и сказал: — А дай-ка мне. Этим, наверное, можно все поверхности обеззараживать. — И внутренности, — выдавила Анка, морщась. — Да как вы это пьёте?! — А уметь надо, — усмехнулся Пиксис и сразу же собрался, расправил плечи и кивнул Эрвину. — Ладно, давайте перейдём к делам.       Они долго, изучая бумаги и схемы, обсуждали то возвращение Марии, то теоритическое объединение войск, то прочее, вроде бы любому человеку важное, но только не Гретхен, которая и раньше мало смыслила в военном деле, а теперь и вовсе потеряла всякий интерес. Вообще, из военного её волновал только капрал.       Иногда он перебивал командоров, и они даже не кривились, а сразу затыкались, прислушиваясь к его негромкому голосу. После трёх рюмок крепкого алкоголя Леви вообще не изменился и говорил также уверенно и спокойно, будто пил воду, и жесты его были расслаблены. Он говорил, легко двигая правой рукой, словно помогая другим поймать словами созданный образ. И Гретхен, смотря на него, вдруг взволнованно подумала: «Почему я прежде не видела, какой он чудесный? И как я раньше не замечала, что он очень красивый и умный?» Леви будто чувствовал её маслянный взгляд на себе, поворачивал голову и смотрел, стиснув зубы, до тех пор, пока Эрвин не вздыхал громко, а Гретхен нервно не опускала глаза на свои записи.       После собрания, из которого Гретхен, хоть и вела протокол, ничего не вынесла, стоило немного задержаться, чуть-чуть подождать, чтобы, когда все вышли, Леви захлопнул двери и развернулся к ней, неожиданно хмурый. — Хватит на меня так смотреть, — сказал, быстро подходя к ней. — «хочу и смотрю», — отмахнулась Гретхен, формируя из исписанных на собрании листов небольшую стопочку. — Я же попросил, — устало нахмурился Леви, хватая её за локоть. — Мне не нужны разговоры за спиной. — «значит, слухов боишься ты?»       Леви поморщился. — Я ничего не боюсь, Гретхен. Просто не хочу болтовню о том, что трахаюсь с секретарём Эрвина, — сказал и шумно выдохнул. — Это даже звучит ужасно. — «А ты трахаешься?» — с усмешкой написала она, смотря ему прямо в глаза. — Ты, блять, знаешь о чём я. — «Наверное. Но встречу секретаря, обязательно с ней это обсужу»       Не выдержал — сжал пальцы крепче и притянул её к себе. Они стояли у стола и так близко друг к другу, что Леви видел, как одна её ресничка чуть загнулась и была готова вот-вот упасть. — Не надо со мной так, — спокойно сказал он. — «Не надо шутить или общаться?» — спросила Гретхен. — Блять, — Леви дёрнул головой, будто острый воротничок рубашки резанул горло. — Ты в курсе, что не обязательно доводить меня? — «мне кажется, у нас уже был такой диалог. Хотя я не поняла, куда всё-таки я тебя довожу» — До белого каления, Гретхен, — устало выдохнул Леви. — «Хочешь, пожалуйся», — она с улыбкой кивнула на пустое кресло Эрвина. — И что я ему скажу? — Леви опустил взгляд и тут же пожалел, потому что тот очень не кстати упал в треугольный вырез её рубашки, а верхняя пуговичка была нагло растёгнута. — Девушка, которая мне нравится, невыносимая нахалка и немного сумасшедшая?       Замолчал. Она крутила меж пальцев карандаш и ничего не писала. Леви подумал вдруг, а не обидел ли он её, но тут же оттолкнул эту мысль — Гретхен достаточно умна, чтобы не обижаться на такие слова, да и он точно знает, что её совсем другие вещи задели бы. — «а я тебе нравлюсь?» — спросила и посмотрела на него пристально, будто пригвоздила взглядом, а Леви только цокнул, закатив устало глаза. — Нет, я просто люблю тратить моральные силы на всякую чушь.       Думал, что засмеётся, но Гретхен рванно выдохнула и поджала губы. Господи, дурочка какая. И Леви не выдержал, ибо кто бы выдержал? и, обхватив пальцами её подбородок, придвинулся и поцеловал. Целую невыносимую секунду Гретхен даже упрямилась, но Леви уверенно притянул её к себе и она, выдохнув ему в рот, расслабилась. Тут же кабинет завертелся жаркими всполыхами, как знойный день, когда катаешься на качелях, в глаза бросилась то керосиновая лампа на столе, то запотевшие пустые пузыри, то спинка тёмно-зелённого дивана. Гретхен зажмурилась крепко-крепко, и мир рухнул куда-то вниз живота вместе с сердцем, и теперь стучал оттуда горячо и сильно. А потом что-то звякнуло, и они оторвались друг от друга.       Гретхен сидела на самом краешке стола, вся красная, рука сослепу неловко задела тарелку. Леви с абсолютно непроницаемым лицом вначале поправил свой воротничок, затем тщательно застегнул все пуговицы на её рубашке, которые сам же секунду назад неясно как расстегнул. — Н-да, — выдохнул он.       Гретхен усмехнулась и, протянув руку, коснулась его волос. Жёсткие чёрные пряди легко прошли сквозь решётку её пальцев. — «я тебе правда нравлюсь?»       Леви прочитал криво написанную строчку, опустил ладони на стол возле её бёдер и, пристально посмотрев Гретхен в глаза, хмыкнул. Она хотела снова возмутиться, составить длинный список вопросов и ходить за Леви до тех пор, пока он не ответит честно, но в его серых глазах что-то было, заставившее её вздрогнуть и слабо кивнуть, будто на самом ртутном дне плеснулось такое невообразимое отчаяние, которое нельзя никак передать словами, только вынести и понять.       Леви вздохнул, опустив голову, и отошёл от стола. Взял какие-то документы и вышел, закрыв за собой дверь. Гретхен качнула ногой, чувствуя, что никакого желания идти за ним у неё нет, на душе было спокойно и хорошо.       Она была впервые в жизни по-настоящему влюблена.       И наконец-то счастлива.