53. Человек в квадрате
1 мая 2022 г., 19:35
У всего есть предел: в том числе у печали. Взгляд застревает в окне, точно лист — в ограде. Можно налить воды. Позвенеть ключами. Одиночество есть человек в квадрате. (с.) Бродский
Яма была чудесная. Если так, конечно, можно охарактеризовать яму, но она в самом деле была чудесная: достаточно глубокая, чтобы, стоя в ней, не видеть ничего вокруг, но в тоже время, спуститься можно было без особых приспособлений. И она была чистой. Ни листочка, ни травинки. Только чёрная рыхлая земля, пахнущая недавним дождём. Если глазомер прав, то яма эта два метра в длину и метр в ширину. В общем, идеальное место для гроба.***
Закатное солнце размазалось по дымчатому небу как пятно от вишнёвого варенья на рубашке, и чёрные зяблики, поднявшись, напомнили Эрвину мошек, что кружат над сладким. Командор поморщился, сделав глоток горячего узвара и снова посмотрел на то, как кончается световой день — до конца его, рабочего, ещё две деловые встречи, проверка отчётов по оружию и прочие мелочи. В общем, пахать ещё и пахать. Эрвин опустил взгляд на красно-коричневую гладь напитка и хмыкнул, думая, что точно бы предпочёл что-то крепче. Ячменое, светлое, например. Отличный золотистый лагер с густой бежевой пенкой был бы кстати, но об этом можно только мечтать — до пятницы ещё два дня, а дел на всю неделю хватит. Командор вздохнул, усмехаясь тому, что наивные мечтатели представляют его должность как сосредоточенное осмысление планов и бравые сражения, где уж точно нет места скуке и рутине, но нет. Нет. И, как только Эрвин уже понял, что напиток допит, и больше нет разумных отмазок, чтобы откладывать монотонные дела, к его постыдному облегчению в дверь энергично постучались. — Войдите, — велел он, занимая место в кресле. — А, Ханджи, это ты. Зоэ секунду постояла на пороге, точно даже распахнутая дверь мешала ей пройти, а затем, вздохнув, шагнула в кабинет. — Эрвин, — подошла и упёрлась руками в стол. — У меня есть новость, но я не могу понять, насколько она херовая. Окажи-ка услугу и скажи, как мы относимся к самодеятельности «единорогов». — Хм, зависит от уровня самодеятельности, — чуть склонил голову командор. — Если они арестовали какого-то вора — честь им и хвала, пусть исполняют свои обязательства. Хотя, конечно, — он откинулся в кресле, — после революции мы заключили негласное соглашение, что в важных делах будем действовать сообща. Это вынужденная мера, которая необходима прежде всего, чтобы доверять друг другу, и, конечно, она должна предотвратить беспорядки… — Эрвин на мгновение зажмурился и тряхнул головой. — Так, что у тебя за новости? Полиция, наконец, схватила эту знаменитую грабительницу? Как же её прозвали?.. Шум, да? Ханджи громко усмехнулась и, отойдя от стола, скрестила руки на груди. — В каком-то смысле, Эрвин… ты угадал. Только с «поймали» ошибся, — заметив заинтересованный взгляд, майор продолжила: — Нашли её труп. И не поверишь, прям на пороге полиции. Мне уже рассказали, что это было ужасное зрелище — разложение началось минимум месяц назад, в голове две огромные дыры, куски черепной кости смешались с мозгом, — она сделала паузу и перевела взгляд на тёмно-зелёный ковёр. — Вот бы взять образцы мозга, что выпал тогда у тебя в кабинете, и сравнить его с… — Ханджи, — выдохнул Эрвин, — прошу тебя, не отвлекайся. — А-а, да, — моргнула майор. — Хорошо. В общем, нашли труп, а час назад уже произвели арест. И самое гадкое, — она поднесла руку к лицу и закусила палец. — Я так и не смогла выведать точную дату… — И на кого же пал выбор? — Эрвин меланхолично посмотрел на Ханджи из-под опущенных ресниц. Очень хотелось скорее закончить дела и отдохнуть. — Нашли какого-то бродягу и свалили на него преступление? — Они арестовали Густава, — сказала Ханджи, замечая, что Эрвин сразу напрягся, распрямляя спину, — Доук лично приказал. Я навела справки, и в общем, говорят, что есть какой-то свидетель, что Шум была с Густавом в баре в тот день, когда её видели в последний раз. — Чёрт, — вздохнул Эрвин, потирая ладонью лоб. — Как же это не кстати… — А… — Ханджи вскинула руку и задумчиво почесала макушку. — Мы будем что-то делать или забьём? Эрвин молчал. Смотрел куда-то в сторону, не фокусируя взор, и молчал. Его пальцы беззвучно то поднимались, то опускались, точно командор играл на невидимом пианино. Когда он заговорил, его голос был спокоен: — Как я уже сказал: нам не нужны беспорядки. А этот арест может привести только к ним. — Но, Эрвин, разве всё это — не логичный исход для Ву? Кроме того, есть свидетель и стоит ожидать суда… — Что приговорит его к смерти, — прикрыл глаза Эрвин. — Убийство с особой жестокостью, верно? Гражданские законы не моя сильная сторона, но очевидно, что обвинение в лице полиции будет настаивать на высшей мере. — Знаешь, — криво усмехнулась Ханджи, — я улавливаю ход твоих мыслей и нет. Да, у нас контракт с Ву, и он — частично наш спонсор и не хотелось бы терять инвестора по причине его смерти, но тут же такое дело… — Ханджи, — звонко оборвал её командор. — Какой смерти? Он выжил после того, как ему пуля попала в голову. По моим предположениям, — Эрвин понизил голос, — этот человек не может умереть. — О! — оживилась Ханджи. — Регенерация как у титана?.. Интересно, — она сжала губы и пару секунд напряжённо о чём-то думала. — Так, стоп, стоп! Если его приговорят к смерти, то казнь по закону должна быть публичной. — Угу, — кивнул, подтвержая ход её мыслей. — И если он не умрёт, то у людей возникнут вопросы. — Ты права. — А вопросы приведут к беспорядкам, — ахнула Ханджи. — Да блять! — Лучше не скажешь, — грустно усмехнулся Эрвин. — Нам это сейчас нужно менее всего. Хистория только набирает уважение народа, казна постепенно получает хоть какую-то прибыль. Лишние волнения будут как ножом по горлу… — А если казнь будет, но закрытая? — Ханджи взяла стул и подтащила его ближе к столу, села, заговорчески наклоняя туловище. — Допустим, лишь палач и пара офицеров. Не умрёт — хуй с ним, попробуют что-то другое. — А что дальше? — спокойно поинтересовался Эрвин. — Как долго будут пробовать? — Да пусть отрубят голову и всё, — решительно махнула рукой Ханджи. — Резануть по шее, как раз в том месте, где мы рубим у титанов — ну так, на всякий. — Нет уж, — резко мотнул головой Эрвин. — Во-первых, варварство: у нас уже лет двадцать никому головы не рубили, и если правление Хистории начнётся с подобного, то людскую симпатию она потеряет быстро. Во-вторых, мы же понятия не имеем, как далеко заходит его «неубиваемость». Судя по сверкающему, словно драгоценная яшма, взгляду, Ханджи намеревалась поспорить, но, глянув ей на лицо, Эрвин тут же выдохнул почти облечённо — в дверь негромко постучались, а через секунду вошёл капрал. Они договаривались ранее провести время за обсуждением кое-каких планов и просто поговорить, как это принято у друзей, чередуя дела рабочие и дела личные, словно карты в игре. Но заметив в кабинете Ханджи, Леви замер и выжидающе посмотрел на командора. — Ханджи принесла дурные вести, — тихо сказал Эрвин, указывая жестом на стул, но Леви, мотнув головой, остался стоять. — Нашли труп Шум, и полиция… Леви задумчиво хмыкнул и уточнил: — Две дырки в черепе, верно? — Да, — кивнула Ханджи, — всё так… Минуточку, а ты откуда знаешь? — Долгая история, — отмахнулся Леви и, немного помолчав, всё же сел. — Я недавно видел Шум. Коротко, но стараясь не упускать детали, Леви рассказал о том, что случилось в склепе, и под удивлённый вздох Ханджи закончил на том, что гроб был пуст, а тело Клары просто исчезло. — Леви, — Эрвин закрыл глаза, будто погружаясь в темноту своих мыслей. — Я ничего не скажу тебе сейчас, но знай на будущее: захочешь пойти осквернять могилы — сообщи мне заранее, ладно? Капрал хотел огрызнуться и спросить что-то вроде: «Хочешь, чтобы я взял тебя с собой?», но смолчал, видя, как еле заметная мрачная тень покрывает бледное лицо командора. — Проблемы?.. — Как и всегда, — выдохнул Эрвин, открывая глаза. — Мы слишком часто переносим дату вылазки, это вносит смуту среди солдат, а моя травма не добавляет им оптимизма. Если бы кто-то узнал, чем капрал занимается по ночам, это вряд ли бы сыграло нам на руку. Устал был известен, как «сильнейший воин человечества», решил стать «осквернителем гробниц»? — Ладно, — спешно ответил Леви, — я понял. Хотелось глупо добавить «больше не буду», но Леви искренее надеялся, что больше и не понадобится. — Вернёмся к повестке собрания… — задумчиво произнёс Эрвин, блуждая взглядом по кабинету, и тут же тряхнул головой. — То есть, к нашей проблеме. Полиция арестовала Густава, они подозревают его… и, как ты нам рассказал, подозрение вполне обоснованное. Даже правильное, но, сам понимаешь, нам не нужна его публичная казнь. А делать процесс закрытым — тоже вызывать вопросы. — Отрубить голову, — устало произнёс Леви, и Ханджи, сияя, кивнула, — закинуть в мешок и бросить в реку. Вот и вся проблема. — Леви, — Эрвин пару секунд подбирал верный вопрос. — У тебя что-то личное к нему? — Нет. Просто… — Просто ты ищешь надёжные способы его умертвить? — Ты угадал, — сказал Леви, упрямо смотря на друга. — И дело же не в том, что Густав — отец твоей… — Моей кого? — без всякой иронии поинтересовался Леви, скрещивая руки на груди. — Насколько мне известно, он отец твоего секретаря. — Что ж, — хмыкнул Эрвин, — принято. Но я, увы, отвергну и твоё предложение. Может, вам покажется странным, но пока у меня нет желания избавляться от этого человека. Наоборот… Имеются долгие планы на его финансирование. А казнь в эти планы никак не вписывается. И ведь мудро люди говорят: держи друзей близко, а врагов… — Эрвин замолчал, позволяя фразе повиснуть в кабинете беззвучно. — Ваши идеи, — он с блеском в глазах посмотрел на офицеров, — пригодятся нам позже. Сейчас же мы, — перевёл взгляд на Леви, — будем его вытаскивать. Ханджи, сходи-ка к судье и узнай говорила ли с ним полиция. А ты, — капрал инстиктивно напрягся, — отправляйся туда, где его держат. И сделай так, чтобы его не попытались прибить до суда. Леви кивнул. Задача была бы очень проста, если бы не личность Густава — капрал до сих пор помнил острое желание выстрелить ему в лицо, только бы на мгновение заткнуть. — Есть одна проблема, Эрвин, — почесала затылок Ханджи, — мой источник сказал, что новость не самая свежая. Возможно, Ву у них уже несколько дней. Смит опустил взгляд, быстро соображая, и кивнул. — А раньше ты не могла сказать? — закатил глаза Леви. — Может, мы уже зря рыпаемся? — Нет, — качнул головой Эрвин, — план остаётся тем же. И да, — он отвёл взгляд, обращая внимание на то, что небо уже потемнело, став тёмно-серым, кобальтовым. — Гретхен я скажу сам, но чуть позже.***
Стена была странной: выпуклые коричневые камни разного размера прилегали так плотно, что будто вклинивались друг в друга. На рыхлом полу, покрытом мелкими камушками, пылью и щепками кое-где даже росла трава, и это удивляло. Окно здесь было, но это слово весьма неуместно для маленького округлого отверстия под потолком — точно камень вытащили. Сколько бы не пытался рассмотреть местность вокруг, видел только издевательски безмятежное голубое небо. Внизу из стены торчали железные клинья, к которым, он, как сторожевой пёс, был прикован. Но это волновало его меньше всего: комната была всего на три шага. Иногда звучали крики птиц, но они сразу же заглушались, улетаяя всё дальше и дальше. Это не город — в городе было бы больше звуков. Это… не ясно где. Густава арестовали утром, когда дом на холме едва проснулся. Под конвоем усадили в казённую карету и отвезли сюда — и это «сюда» было примерно в четырёх часах от Троста по ухабистой дороге. Большего он не знал: едва покинули территорию дома, ему сразу же завязали глаза плотным шарфом. Конвоиры бегло сообщили, что обнаружили, наконец-то, тело Клары Аспин, известной как Шум, и у них есть отличный свидетель, который… бла-бла-бла. Густав не слушал, потому что это было не очень интересно. Даже, если бы свидетеля не было, его бы его просто придумали. Он давно понял, как работают «единороги», и не собирался вникать в их росказни. По его изначальным предположениям ситуация должна была двигаться по понятной тропе: отвезут в штаб, там какой-нибудь тучный начальник, ухмыляясь, поведует о том, какой Густав ужасный человек, как жаль бедную девушку, но что поделаешь… сама виновата, всем известно, какую жизнь вела. Но ведь он, как честный полицейский, не может так просто закрыть глаза и надо что-то придумать. Постучит пальцами по столу, поводит взглядом по кабинетику, будто решая, какой ремонт лучше придумать. И за эти секунды Густав должен назвать сумму, которая будет, ясное дело, подниматься, завися от кривизны лица полицейского. А потом полные губы расстянутся в самой приветливой из улыбок, и в глазах появится почти блаженный блеск, потому что он уже всё увидел: и новые гардины из Митры благородного синего оттенка, и шкаф из дуба, и безумно дорогие лампы с синими кристалами, и, конечно, чёрного поджарого скакуна, а то его кляча совсем слаба стала, и — куда без этого? — бархатный сюртук, расшитый серебряными нитями, можно даже сразу два, и рубашки, да, рубашки. Это было самым очевидным сценарием, потому что Густав сотню раз в нём участвовал. Беседы с жадными до наживы полицейскими, откупы и взятки — были частью его деятельности и никогда не вызывали тревоги. По его приказу убили очень многих, а Полиция лишь дёргала плечами, уже радостно воображая и новую мебель, и эксклюзивное вино в бочках в штаб, и дорогие подарки жёнам. Так было всегда и система отточена до такого идеала, что Густав научился улавливать недовольство Полиции заранее, будто бы после тревожного сна знал, что день будет плох. И тогда он отправлял Сидни задабривать офицеров: дарил чудесные безделушки, предлагал отличный алкоголь. Господи, да он даже с Доуком, каким бы тот правильным не стремился быть, нашёл общий язык, то и дело, раз за разом, посылая подарки для семьи главы Полиции. Найл Доук, хоть и хмурился при упоминании Густава, да и не шёл на особый контакт, но ясно же, что это с его попустительства вся Полиция так долго игнорирует дела Густава. И в общем, покачиваясь в карете, первые десять минут, он думал, что всё будет так, как и должно быть. Но нет. Как должно быть не было. Он всё равно не волновался, прекрасно зная, что из всякой ситуации найдёт выход, но ситуация мрачнела с каждым мгновением. И, когда карета после долгой поездки, остановилась, Густав вдруг понял, что шарф с глаз никто снимать и не думает, и даже наоборот — поправили, убеждаясь в надёжности повязки. Дверь кареты распахнулась, и цепочку наручников чуть дёрнули. Он хотел пошутить, что сослепу ж упадёт, но смолчал. Мозг хаотично оценивал обстановку, отмечая каждый момент и шорох, отвлекаться смысла не было. Впрочем, вели его довольно заботливо, поддерживая за плечи. И Густав, доверившись конвоиру, чуть склонил голову и услышал учащённое дыхание. Человек рядом сильно волновался. Даже больше, чем Густав. И часто сглатывал. Ву удивлённо вздохнул, прекрасно понимая, что благодаря репутации его боялись многие, но сейчас это было даже комично — он после серьёзной травмы, связанный, не ясно где, под охраной. Нет, это не место и не время для их страха. Это что-то другое. Он вошли в здание — он понял это по резкой смене плотности воздуха и запаху табака. В помещении кто-то был. Конвориры тут же шагнули в стороны и, судя по глухому звуку, отдали честь. Говорить совершенно не хотелось. Густав уже медленно понимал правила этой игры — кто-то из офицеров устал получать такие же подачки, как и другие, и решил показать, кто тут главный. Теперь надо просто ждать, пока он раскроет рот и начнёт распыляться своими угрозами. Но человек в комнате тоже молчал. А потом Густав услышал щелчок — зажглась зажигалка, и глубокий вдох. — Простите, что принимаем в таких условиях, — спокойно заговорил человек. И по голосу он был явно не молод. — Сами понимаете, обстоятельства… — пауза. Человек выдыхает дым. — Обстоятельства требовали от нас немедленных действий. С самого рассвета мы все на ногах, столько дел, столько дел… Как только нашли тело этой шлюхи, Доук с цепи сорвался и начал разбрасываться указами. Хочешь по секрету скажу?.. — затяжка. Густав не кивнул, зная точно, что речь продолжится и без его желания. — Меня лично из Утопии выдрали. Утром солдатик прискакал, говорит, мол, капитан, капитан, вас срочно вызывают! Ты прикинь, да, из каких ебеней? А у меня сегодня выходной, — капитан, причмокнув, зевнул, — я ещё неделю назад пообещал жене сводить её в ателье за обновками. А вместо этого буду пыхтеть тут с тобой. Думаешь, оно мне надо? Ведь знаешь, у меня жена молоденькая, мы пару лет как женаты. Я раньше всё работал, как пахарь, с утра до ночи, а теперь пытаюсь с ней быть чаще. Думал, вот и эту субботу ей посвятить. Это же правильно, да? — снова пауза, Густав чувствует на себе пристальный взгляд. — Конечно, правильно! И молчать не надо. В общем, ты прекрасно понял, что мы оба тут жертвы обстоятельств, и мне тоже очень хочется домой. Долгая речь близилась к своей кульминации. Густав догадывался, что будет дальше: …мне хочется домой, поэтому давай быстро всё решим. Он уже расслабленно опустил плечи — зря только напрягался, как капитан вдруг сказал: — Но, знаешь, желания… они ведь никого не волнуют. И мы с тобой тут задержимся надолго, — скрипнул стул. — Я закупил себе по дороге достаточно еды, может, тебе тоже что-то перепадёт. — Секундная пауза, конвоиры делают шаг вперёд. — Но это зависит от того, как хорошо ты будешь себя вести. За спиной в руках солдат что-то звякнуло, и Густав почувствовал, как к нему прижимаются, словно пытаются что-то надеть на голову. В нос ударил сильный запах пота и соли. Он чуть дёрнулся, и сразу же ощутил болезненный укол. — Советую не двигаться, — спокойно сказал капитан. — Это для вашей безопасности. Щелчок у самого уха, и Густав ощутил, как вокруг шеи сомкнулось кольцо. Он чуть двинул головой и тут же снова почувствовал укол. — Это, чтобы ты не тратил наше время, — любезно сообщил полицейский. — А то знаешь, начнёшь с людьми разговаривать, а они вокруг смотрят, голову вращают. На шее был довольно просторный ошейник с иглами, направленными на кожу, — одно движение и они врезались внутрь. Что ж, на обычную беседу это походило всё меньше. Да и человек никак не переходил к сути. Густав быстро подумал, что это тоже часть угрозы — лёгкая попытка запугать, показать что всё-таки может быть, а сейчас-то они перейдут к вопросу цены, но, кажется, капитан во всех смыслах махнул рукой, и Густава повели в другое место. Маленькая лестница — он насчитал пять ступеней, поворот и скрип железной двери. Конвоир резко стащил с глаз шарф и толкнул Густава внутрь темноты. Так он и оказался в этой комнате. Вначале поднял воротник рубашки и поставил его так, чтобы иглы не смогли сильно уколоть шею. Первые часы просто осматривался с давно забытым интересом мальчишки, что обожал лазить по заброшенным домам. Изучил стену, стараясь не закидывать голову, чтобы не было больно (как был наивен перед грядущим!), сел на колени и прощупал пол. Даже покрутил ногтём мизинца шурупы в дверях. Но ничего толкового не обнаружил. Это была просто заброшенная камера или даже помещение для хранения. Хотя клинья в стене указывали на первое, и Густав всё пытался вспомнить, где в нескольких часах от Троста может быть такое место, но у него не получалось. Когда небо стало дымчато-синим, Густав почувствовал, что устал и ему пора спать. Завтра, наверняка, капитан устанет играть и начнёт вести дела как нормальный человек. Ложиться с игольчатым ошейником было возможно, лишь закинув руки под голову. И только Густав устроился поудобнее, как дверь распахнулась. В комнату молча вошёл кто-то, постоял и тут же ушёл. Это было странно, но весь день вышел странным, поэтому Густав лишь хмыкнул и снова закрыл глаза. Через пару минут дверь опять раскрылась. Человек вернулся, звеня ржавой цепью, явно взятой из каких-то богом забытых погребов, и, приделав её к клину, щёлкнул плотный обруч вокруг щиколотки Густава. — О, да у вас всё тут серьёзно, — насмешливо сказал Ву и человек вскинул на него такой испуганный взгляд, что стало не по себе. Дверь закрылась. Густав провёл ещё полчаса, изучая цепь и замок. Даже отыскал какую-то щепку и потыкал в крошечную скважину, но щепка лишь погнулась. А небо стало чёрным как смола и блестело так же, переливаясь то золотистым, то серебряным. И Густав, зевнув, снова попытался заснуть. Дверь открылась. Дверь закрылась. Дверь открылась. Дверь закрылась. Дверь открылась. Бледно-розовый рассвет Густав встречал, прижавшись спиной к стене. За эту ночь он насчитал ровно восемь раз, как дверь раскрылась и восемь раз как закрылась. Спать, разумеется, у него не вышло. Густав думал, что, как только день вступит в силу, за ним придут, и начнётся уже знакомый ему диалог. Но ничего не было. Только, едва небо стало голубым, дверь раскрылась, и человек в полицейской форме, оглядев его с ног до головы, спросил всё ли в порядке. Да, так и спросил. Будто интересовался у важного гостя, комфортно ли было спать в казённых палатах. — Жаль у вас подушек нет, — выпалил Густав. И полицейский немного пожевал нижнюю губу, будто раздумывая над проблемой. А потом ушёл. Вернулся через час. Без подушки. Но к чёрту подушку — он даже не повёл Густава, как ожидалось к начальству. Просто зашёл внутрь, постоял и ушёл. Если и сегодня ничего толкового не будет, то Густав лучше поспит. Только лёг, как дверь — ну су-у-у-ка! — снова открылась. И снова закрылась. Снова восемь раз. От скуки Густав стал считать время и быстро понял, что она открывается и закрывается чаще, чем каждые два часа. Человек приходил, смотрел на него и уходил. Дверь при этом открывалась с грохотом, и даже без слов тишина была нарушена. Когда уже под вечер — небо стало красивого фиолетового цвета, как синяк, — Густав, зевая, закрыл глаза, и дверь снова открылась, ударяясь о стену, он ругнулся, проклиная себя за тупость. Это они не от скуки маются и даже не проверяют, как он тут поживает. Это простая и монотонная пытка — пытка сном. И в момент, когда Густав это понял, комната вдруг вздрогнула и больно сжалась вокруг его шеи, впиваясь иглами в кожу. Однажды он не спал три дня — на зло родителям. Ходил мрачный, с синяками под глазами, пил раскалённый чай и ронял голову на любую поверхность. В итоге заснул в школе, и взбучку получил вначале от учителя, затем от матери. Когда стал взрослым, был период беспросветной бессоницы, такой плотной и густой, что казалось, так и будет век маяться. Но ничего, раступилось. А, ещё долго не мог спать следующие дни, когда впервые увидел Кристину. Всё, как нервный мальчишка, думал, вдруг забудет его, вдруг он ей не понравился, вот всем нравился, а ей — той, кому он впервые, правда, захотел понравиться, — нет. Но все ночи без сна, как и всё в его жизни, проходили легко. У него был здоровый организм, да и на скуку он никогда не жаловался. Пока горели звёзды, можно было обдумать всё на свете и немного поработать. Но так было прежде — до того, как пуля прошибла ему голову. На третьи сутки без сна и еды Густав понял, что боль в голове начинает усиливаться. Он сел, прислоняясь спиной к стене, одной рукой убрал от лица волосы, а другой осторожно пропальпировал кожу вокруг глазницы. Кое-где было липко. В помещении, где смешались запахи пота, отходного ведра и пыли, сложно было уловить другие ароматы. А касаться грязной рукой было слишком опасно. Но Густав прекрасно понимал, что в таких условиях его рана просто могла начать гноиться. Когда человек в военной форме снова зашёл, с грохотом распахнув железную дверь, Густав сказал: — Мне нужна мазь и таблетки. Человек снова начал жевать губу, даже аппетитно причмокивая. — Не положено. — Извини, у меня один глаз и есть проблемы со зрением, поэтому не сразу увидел, что у тебя вообще глаз нет. — …Что? — У меня рана, — усталый вздох. — Мне нужны лекарства. — Я узнаю, — сказал человек после паузы и ушёл. Следующие несколько часов Густав провёл рассматривая, как бледное светлое пятно от солнца на полу то появляется, то исчезает. Думать было сложно, едва начинал, сразу же пульсировало в голове, а круг солнца, будто жидкий, постоянно пытался расплыться. Ощущение было такое, словно его поместили внутрь очень плотной сферы, где почти не было воздуха, и лишили возможности двигаться. Почему-то шевелился он очень медленно, будто вокруг стоячая вода, и мысли, которые всё же возникали в голове, постоянно повторялись, ни разу не дойдя до конца. Дверь раскрылась, и на пороге возник приземистый мужчина лет пятидесяти с чёрными реденькми волосами и лёгкой щетиной. Он был одет в рубашку и брюки, а на ногах военные сапоги. Сразу же закурил, наполняя лёгкие и комнату дымом. — Вы очень проблемный молодой человек. — Я уже не молодой, — усмехнулся Густав, чуть вскинув голову. — И не человек, — сверкнули чёрные глаза. — Я же верно полагаю? — пауза, будто давал шанс на ответ, но не дождавшись, засунул руку в карман. — Говорят, вы тут устроили драму, жалуетесь много. А жаловаться — это плохо! — капитан нравоучительно вскинул палец. — Жалуются только маленькие девочки и ябеды. — У меня рана, — сказал Густав, флегматично смотря на пол. — У меня их шесть, — засмеялся капитан, — так я ж молчу, да? Густав вздохнул, и мысль, что всё время плавала где-то рядом, наконец озарила его так ясно и хорошо, что будто бы приободрила. Не будет никаких угроз или названных условий, даже цифры не будут звучать. У того, что с ним происходило, нет объяснимой конечной цели. — А-а, — сказал он, будто смирившись с этим озарением. — Если надо, то я попрошу, — усмехнулся, будто пьяный. — Ведь ситуация такая, что мне очень нужно позаботиться о ране, и с меня не убудет, если я попрошу вас. Но вы… я вижу, как вы ждёте этого. Если унижение другого человека — ваша единственная радость, то я даже готов вас чуть порадовать. Знаете, — откинул голову и тут же поморщился, потому что иглы оцарапали кожу. — Мне жаль вас. Капитан молча послушал и кивнул. Затем достал из кармана небольшую бутылку и подошёл к Густаву, сел рядом на корточки. — Я слышал об этом твоём таланте: ты ужасно болтлив. Честно, вот была бы ситуация другой, меня бы эта твоя черта очень бы порадовала, — капитан замолчал, медленно рассматривая Густава. — Но при наших с тобой условиях это мне не нужно. А что касается твоей раны, гадёныш, то сейчас всё будет. Густав покачнулся, будто вода в которой он фантомно находился, начала неторопливое движение, и капитан крепко схватил его за плечи, резко повалив вниз. Комната вдруг затряслась, как в центрефуге, и пятнышко света вдруг изчезло, уступая место настоящему солнцу. Густав прищурился, а потом нависла плотная тяжёлая тень, и когда он раскрыл глаз, то увидел, как капитан навис над ним, прижимая рукой к полу. — За лекарствами никто тебе бегать не будет, гнида. Густав вначале уловил крепкий запах спиртного, а затем на лицо полилось что-то холодное и горячее одновременно. Кожу тут же охватил невыносимый жар, а поверхность вокруг отсутствующего глаза сильно защипало. Он дёрнул рукой, пытаясь закрыться, то капитан, заметив этот жест, схватил его за руки и сильнее прижал к полу. — Ну не дёргайся, а. Мы ведь должны всё обезоразить. А то потом будешь ещё жаловаться. Капитан достал из кармана платок и даже заботливо вытер лицо от влаги. — Вот… вот и умыли, да? Хорошо как. А теперь немного поразминаемся, а то у тебя тут, наверное, все кости затекли. Густав не заметил, как человек взял его руки и стал вполне себе заботливо обматывать запястья тканью. — Поздно я, конечно… — сетовал капитан, — но шею, если что, прикроем, а руки видны всё-таки. Раздался шум, и в комнату вошли ещё люди. Густав, скосив взгляд, увидел две пары сапог. — Капитан?.. — Закрепите там, — кивнул куда-то вверх. Один из солдат начал что-то делать в стороне, а другой легко приподнял Густава и завязал поверх ткани на запястья верёвку. Секунда и комната снова покачнулась, и вначале только было слышно часто дыхание и брынчание, а потом руки, отведённый назад, пронзила острая боль, а спину меж лопаток словно обожгло. Оказывается, под потолком был крюк, к которому прикрепили верёвку. Густав, будто падая в какое-то густое пространство, еле осознал, что его подвесили, как рыбу. Правда, у рыбы нет рук, впрочем, боль в плечах была такой сильной, что он бы с удовольствием поменялся бы с чешуйчатой местами. — Лёгкий как баба, — громко хмыкнул солдат. — А, — кивнул капитан в ответ. — Сам-то вряд ли особо тяжёлый. — Да я ж набрал. — Точно? По тебе не скажешь. Густав ощутил, как время вдруг резко остановилось, ударив его стрелкой. Здесь, действительно, никто не собирается ставить какие-то условия и уже тем более общаться. Его повесили, вывернув руки за спину, и забыли, отвлекаясь на бесполезные беседы. Капитану не нужно было его запугивать или требовать денег. Капитан просто желал того, что Густав, ослабленный ночами без сна, страдал сильнее. — …ж не злодей, — донеслось до него вдруг. — И должен же тебе как-то пояснить, что это такое. А это, слушай меня, подвешивание. Ты, конечно, сам всё понял, но оно ведь так и называется. И ты это слово выучишь очень хорошо. — Подошёл, протянул руки к обручу на шее. — А эта ерунда нам уже не нужна, — щёлкнул, растёгиваясь замочек. — Дай-ка посмотрю, — отогнул воротник, немного помолчал, рассматривая красные следы. — Ну-у, могло быть и лучше. И они все ушли. И дверь снова закрылась. А он остался один, хотя уже несколько дней как перестал быть один, ибо вечным спутником стала терпеливая ноющая боль. Но сейчас она, словно оценив вседозволенную обстановку, комфортно уселась ему на хребет. Не было места, что боль бы не коснулась, помиловав. Горела, словно в пустую глазницу, как в канделябр, вставили свечу, голова; перевязанные запястья ныли, не умолкая; хрустели, точно сухие ветви под подошвами, вывернутые плечи; а по спине, задевая сведённые лопатки, словно водили громадным железным шаром. И, если боль в голове, стала немного привычна, и Густав мог её игнорировать, но спину сейчас будто дробили на куски. Он чувствовал каждый участок, словно впервые в жизни познавал своё тело. Боль была лучшим и терпеливейшим из учителей: она любовно обхаживала каждую часть спины и рук, останавливаясь всюду. Лопатки горели, и каждый вздох, словно заставлял их чуть сдвигаться, принося дополнительную порцию боли. Густав шевельнул рукой и тут же зашипел, чувствуя, как верёвка упирается сильнее в костяшки запястьев. Комната была таким маленьким квадратом, что, чуть поддавшись вперёд, Густав почти дотянулся макушкой до стены. «Если что, можно разбить себе голову», — подумал и засмеялся. Через несколько часов дверь раскрылась, и, воняя табаком и каким-то совсем не аппетитным обедом, вошёл упитанный капитан. — Как ты тут у нас? — любезно поинтересовался он. — Есть ли жалобы или пожелания? Может, верёвка где натёрла? Говорил спокойным, даже доброжелательным тоном, соблюдая общую здесь манеру речи: словно Густав случайно заглянул в гости, а хозяева всячески пытаются ему угодить и немного извиняются за неудобства. После таких событий люди часто оставались добрыми знакомыми, но, смотря на круглое, покрытое красными пятнами лицо капитана, Густав понимал, что это точно не та история. — Ты уж нас прости за всё это, но сам понимаешь… служба! — многозначительно изрёк мужчина. В комнату вошли солдаты и принесли стул и довольно глубокий таз с водой. — Знаешь, как в песне поётся: «раз Мария на защите стоит, будем и мы нашу службу вести». Хотя, — он задумчиво почесал подбородок, — Мария ж больше не стоит, значит, и мы можем ничего не делать, да? — подмигнул и задорно рассмеялся, словно это было дружеское застолье, а он сейчас выдал лучшую юмореску. — Не, не, нам работать надо, а то такие, как ты, будут везде. Вот ты думаешь, меня волнует эта шалава? Да мало ли таких девок сдохло? Я вообще считаю, что, когда людей из Подземного города доставали, надо было, бля, каждую шлюху проверить и закрыть где-нибудь. Ты же представь, как много швали к нам, наверх, перебралось. Жуть! Солдаты, более похожие на безликие механические куклы, молча поставили стул и таз, повесили на спинку белое полотенце и шагнули в стороны, отдав честь. — Не прощаю, — вдруг тихо сказал Густав. — Что? — моргнул капитан. — Что ты сказал? — Вы просили прощение, — усмехнулся Густав, поднимая взгляд. — В начале этой… увлекательной речи. — А-а, — заулыбался капитан. — Слушал, значит, это хорошо. А что не прощаешь — это совсем не страшно. — Он махнул солдатам, и те быстро отвязали Густава. Мышцы расслабившись, будто перекосились, и двигаться было невозможно. — Я сам себя спокойно прощу, потому что ответ держу только перед своей совестью. Рукам стало немного легче, но их никто развязывать не собирался. Запястья горели от боли, а спина сгибалась безконтрольно, как лист бумаги. — И как дела у вашей совести? — зато голос был вполне себе бодрый, даже дни без сна никак не сказались на нём. — Давно ли вы общались? — С утра, — спокойно ответил капитан. — Я позавтракал и поговорил с ней, и знаешь, о тебе ведь говорил. — Неужели? — сонно моргнул Густав. — И, наверное, ваша совесть подговорила вас меня связать и пытать, верно? — Очень правильная мысль! — хохотнул мужчина довольно. — Вот умеешь соображать — и мне это ох как нравится. Знаешь, с умными людьми, какой бы поганной швалью они бы не были, дела вести всегда интереснее. Сидеть было неудобно. Вообще, после многочасового подвешивания всё на свете было неудобно, но спина ужасно ныла, а заведённые назад руки терзала такая мука, что хотелось просто вырвать из плечей суставы. Капитан достал из кармана сигареты, жестом указал одному солдату — огонёк на конце спички возник перед его носом, затянулся довольно; кивнул второму солдату — на лицо Густава опустилось полотенце. — Честно сказать, я немного не в своей тарелке, — грустно сказал капитан. — Сам не знаю даже, как подходить к этому делу правильно, потому что обычно мы ждём ответы, а сейчас… — он махнул рукой, — да хуй с ним. Давай. И полотенце затянулось. Вначале очень сильно заболел нос — как бы глупо это не звучало. А потом острая боль в косточке перестала иметь значение, потому что в груди образовалась словно бы густая тяжесть, напоминающая мазут. Он забил собой лёгкие и дыхательные пути, мешая сделать вздох. И весь организм затрясло в лютом желании ощутить хотя бы кроху воздуха. Густав дёрнулся, и тут же полотенце чуть ослабили. Инстинкты в миг жадно втянули в лёгкие воздух, и грудь сразу же терпко обожгло: воздух был пропитан сигаретным дымом. — Думаю, такая мразь, как ты, не должна дышать обычным воздухом, — раздался у самого уха голос капитана, и полотенце снова прижалось к лицу. Раз — плотная ткань, запах затхлости. Ворсинки на губах, тяжёлый булыжник в лёгких. Нестерпимое желание — до тряски — вдохнуть пустоту. Два — секунда без боли, горячее дыхание, горечь во рту и кашель. Раз — пальцы сжимаются в кулак. Верёвка натирает запястье, не смотря на ткань, до крови. Два — выдох. Вдох — дым царапает лёгкие, в голове всё кружится и кружится… Кружится и кружится что-то тяжёлое и вязкое. Глаза очень болят и словно пухнут изнутри, покрываясь плотной плёнкой. Вся боль перетекает опять в голову. Раз… Полотенце сняли, и Густав задержал дыхание, просто боясь снова вдохнуть этот омерзительный табачный запах, но сигарета была потушена. — Вот и молодец, — мягко улыбнулся ему капитан. — А теперь умоем тебя. Он даже не пошевелился. Устал даже существовать. Хотелось упасть на этот пол и уснуть. Веки были тяжелее свинца, но голова гудела, как будто по тоннелю бродил ветер. И было очень жарко… нет, душно. Щёки краснели, словно от плотного пара, а по шее текли капли пота. Солдат подтащил его неожиданно поддатливого к тазу и, дождавшись кивка капитана, опустил в воду и с силой надавил на загривок. Благо, он не сделал вдох, и, когда голова вошла в холодную воду, первые мгновения ничего не ощутил. Даже было малость приятно — жар спал с лица. Но это было так коротко и не заметно, что тут же рассеялось перед жгучим желанием вздохнуть. Лёгкие пульсировали, требуя воздух, а тело дрожало. — Я буду считать до десяти, — объявил капитан. — Но не обещаю, что не собьюсь. И так, оди-и-ин. В груди словно надували огромный шар, только не из резины, а из свинца. — Два, три, четыре… По воде шли круги. — Семь, восемь… Краешек сознания, что ещё держал организм под контролем, напомнил, какой ошибкой будет даже один вздох. Но всё внутри горело от невыносимого желания дышать, но только вздох окажется мучительным. — Девять… де… девять на верёвочке, девять на петелечке… Мысль о том, чтобы вздохнуть была такой сладкой и манящей, что рассудок никак не желал её отпускать. Сонный, усталый и травмированный мозг давал энергичные указания телу — просто блять вдохнуть. — Двенадцать, тринадцать. Как ты там поживаешь, а? Его рывком вытащили из воды и даже наспех вытерли лицо всё тем же полотенцем. Густав пошатнулся, намереваясь то ли упасть, то ли сесть, но всё же удержался на ногах. Сам не заметил, как медленно начал дышать, словно всё еще остерегался. Вонючий запах его камеры оказался вдруг самым приятным ароматом. — Я о чём говорил?.. — потёр указательным пальцем нижнюю губу капитан. — А-а, да. В общем, обычно я хотя бы знаю, какой итог ждать, а тут — просто поле для возможностей. Но жаль, у меня касаемо тебя есть несколько указаний. — Указаний? — спросил Густав и закашлялся — говорить было больно, будто звуки царапали гортань. — Вы это делаете по поручению Доука? — Найла?.. — изумился капитан. — Думаешь, эта дурында мягкотелая на такие приказы способна? Ха. Густав не заметил кивка и успел только зажмуриться, когда его вновь окунули в таз. Лёгкие, снова привыкшие дышать, испуганно сжались. Он дёрнул рукой, и верёвка так больно порезала кожу, что рот невольно раскрылся на выдохе. А дальше шансов просто не было — весь организм, сговорившись с водой, отчаянно потребовал дышать. Холодная вода вошла раскалённым железом. Промелькнула в носу, вызывая жжение, и нырнула вниз до самых лёгких. Стало невыносимо тяжело. Густав дёрнулся, но его удержали сильные руки солдат. Он не мог уже перестать дышать, но и дышать было невыносимо. Всё горело и плавилось, будто это была не вода, а жидкий металл. Лёгкие, словно бы пухли, а тело начинала бить судорога. И сквозь толщину воды Густав услышал радостное: — Ах, я, кажется, забыл начать считать!.. Оди-и-ин. Грудь пылала, словно в ней торопливо ширился надувной расскалённый до красна шар. Жгло в носу и чесалось невыносимо в гортани. Рассудок, теряясь между паническим желанием вырваться и истерикой, никак не желал принимать простой факт, что дышать нормально не получится. Вздох — потому что организм был сильнее разума, и лёгкие наполняются водой, по воде идут круги. — Пятнадцать, — сказал капитан, и Густава выдернули вверх. Он судорожно вздохнул, закашлялся. Вода, смешанная с слизью, потекла по подбородку и шее. Его трясло, будто это не таз был, а река, и был он припечатан не тяжёлой солдатской рукой, а каменной плитой. Было очень холодно. Лишённый сна и отдыха Густав трясся, как ветвь при урагане, и всё нервно дёргался, будто пытаясь сбежать, хоть и сам знал, что это совершенно пустая идея. Несколько солдат, этот капитан, запертая комната хрен знает где, верёвки на руках, слабость. Он уйдёт, только когда ему позволят, — вот очевидное. Впрочем, нет, ошибка: он уйдёт, если ему позволят. Горло саднит от беззвучного смеха. Как ты до этого докатился? Его усадили на стул. Желания дёргаться не было — благо, тело периодически сводило судорогой. Капитан молча снова закурил и кивнул солдатам: Густав, даже не глядя, понял и задержал дыхание. Но зря, всё зря. Полотенце прижали к лицу так сильно, что воздух закончился сразу. Ткань ещё пахла едким дымом. Сухой кашель разодрал горло и лёгкие будто запульсировали, желая снова дышать. Им было всё равно чем — водой или дымом — главное надо было совершать вдох и выдох, иначе грудь разрывалась от стойкого ощущения огромного набитого камнями мешка внутри. Было темно. Густав вглядывался в этот мрак и пытался собрать остатки здравомыслия. Или хотя бы рассудка. Но он постепенно переставал быть собой, плавился от бесконечной боли и муки. Он даже перестал думать, отдаваясь на волю первичных инстинктов. Хоть их у него плавно и отбирали. В конце концов, Густав был практически человеком, и ничего человеческое… далее по тексту, но текст уносился куда-то далеко-далеко, потому что полотенце снова начинало стягиваться сильнее, и Густав дёргался от невозможной боли в груди. Какие в таких случаях могут быть цитаты? Говорят, человек может вынести всякое, и рано или поздно привыкаешь к любой боли, но это всё наивный обман. Боль каждый раз настигает внезапно, как первый снег, и всегда приводит с собой друзей. Из-за удушья у Густава не только болели лёгкие и голова, но и сводило судорогой ноги, отнимались перетянутые верёвкой руки. А когда он невольно дёрнулся, чья-то ладонь крепче сдавила затылок, будто зафиксировав, и организм, словно расслабившись, вообще отказался как-то сопротивляться. И Густав ощутил падение. Темнота закрытых глаз. Яркие фиолетовые круги, пульсирующие на веке. В груди что-то ухает совой и обрушивается вниз, как подбитая стрелой птица. Целую секунду ничего не происходит. Только слышны чьи-то шаги и недовольные крики. Но звуки теряются среди неожиданного шума ветра и — внезапно — птичьей трели. Густав открывает глаза и смотрит на лазурное небо, по которому плывут объёмные пористые, точно свежее безе, облака. Он коснулся рукой груди, недоверчиво делая вздох, и тёплый летний воздух, пропитанный запахом сухой травы и цветов, показался вдруг тяжёлым и шершавым. Горло зачесал кашель. И Густав, приподнявшись, зажмурился. Не было нигде ни места, куда боль не достигла бы. От отчаяния пальцы сжимались бы в кулак, но сил и на это просто не нашлось. Он был измучен. Без сна, еды, лекарств. Истерзанный болью и пыткой Густав просто сделал то, на что был способен обычный человек — тело выбрало механизм защиты: он потерял сознание. За последний год Густав слишком часто был на грани смерти и поэтому, вырвавшись из вонючей комнаты, он не особо и удивился. Правда, ожидал несколько иное. Это было бесконечное поле ярко-зелёного, почти изумрудного, цвета, полное жёлтых одуванчиков и мелких белых цветков, что создавали иллюзию снега. Где-то совсем близко шумел ручей (блять, вода!), а по небу иногда проносились крупные птицы, похожие то ли на сорок, то ли на ворон, но кто их с земли-то различит. Поле, знакомое ему из снов. Странное место для обморока. Он полагал вполне резонно, что, когда заканчивается воздух, то человек умирает, и ждал встречи с Августой. В каком-то смысле Густав впервые в жизни хотел эту встречу, потому что в той Комнате, где ничего не было нормальным, ему было бы привычнее и нормальнее, чем в камере на три метра. Но здесь были только одуванчики. Ни развешанных саваннов, ни темноты за окнами, ни Августы с её горячим целительным бульоном. Только море цветов и она. Она. Блять, она. Сидела, скрестив ноги, совсем не заботясь, что на ней платье. Такая маленькая, что он не сразу её и заметил. Хотя знал, что она тут будет, едва понял, куда попал. Понял и испугался до гулких ударов сердца. Только её ему блять сейчас не хватало. Учуяла его взгляд, как зверёныш, повернула голову и посмотрела светло-голубыми глазами, так похожими на его собственные. Густав застонал. Почему сознание так жестоко с ним? Почему из всего оно выбрало это? Она встала, не поправив испачканный зеленью подол, направилась к нему слишком широким и уверенным для девочки шагом. Захотелось вернуться в тот ад, где ему просто больно. — Ты пришёл, — радостно сказала рыжая девочка. — Я наконец-то смогу показать тебе реку. Челюсть сжимается так сильно, что болят зубы. — И зайца. Пошли, я покажу тебе зайца. Густав хотел что-то сказать, но упрямо молчит, потому что её же просто не существует. Это игра его воспалённого мозга. Бесконтрольный кошмар. Девочка лет восьми или девяти, чумазая и потрёпанная, точно такая, какой он нашёл её тогда в таверне. Вошёл, привезя товар, распахнул дверь и увидел, как дрянная пьянь бьёт неказистого ребёнка, срывая на нём и неудачи и злобу. Если бы он тогда чуточку задержался или бы вообще не приехал, то всё сложилось бы иначе, для него даже лучше. Она бы сдохла там — как бы было здорово. Густав, наверное, бы даже не узнал. Но он тогда сохранил её жизнь, а память сохранила её саму. — Знаешь, какой он красивый? — сверкая глазами, продолжала девочка. — Коричневый с большим белым хвостом. И уши! — Что уши? — лениво спросил Густав, смотря на горизонт, на облака, на небо, только не на неё. — Большие! — Невероятно, — кивнул Густав и по тону его было ясно, что на зайца и его большие уши ему плевать. Снова сел, скрестил ноги. — А теперь заткнись, мне надо подумать. — Фу, — нахмурилась девочка. — И не фукай. — Фу-фу-фу. Вздохнул. Потёр ладонью лоб. — Знаешь, немой ты мне нравишься больше. — Я тебе никакой не нравлюсь, — серьёзно сказала девочка и села рядом. — Ты права. Она немного помолчала. Сорвала травинку и стала кусать её тонкий стебелёк. — Ты бы мог думать и смотреть на большого зайца одновременно. — Отстань. Лёг на земь, устремив взгляд на небо. Итак, если капитан говорит правду, значит, Доук тут не причём. Да даже без слов этого гада было ясно, что Найл слишком уж малодушный, чтобы устроить такое. К тому же, если Густава собрались обвинять в убийстве, делать всё это не было смысла: у них же вроде как есть свидетель, тело и подконтрольный судья. Могли бы, раз захотелось играть в правильных, устроить показательное шоу и засадить его в тюрьму Стохесса. Да и пытки, связанные с делом полиции, обычно должны привести к согласию. Да, я убил, да я сделал. Но сейчас от Густава не требовали ничего. — Болит? — спросила вдруг девочка. Густав непонимающе посмотрел на неё. Она кивнула на глаз. — Относительно. — Относительно чего? — Относительно блять всего. Я же сказал тебе — отстань. Нахмурилась. Брови у неё были тёмные и широкие, — непонятно в кого, Густав попытался вспомнить, были ли такие у кого-то из родни, но не смог. Черты лица уже начинали напоминать благородные гены Даудрихов, и нос был почти как у Кристины, и её белизна кожи. Но глаза и волосы — его. От этого девочку ещё сильнее хотелось прибить. — А ты знаешь, что крольчата в отличии от зайчат рождаются слепыми? Тишина. Густав старается думать, но девочка бурчит и ёрзает рядом. Возникает риторический вопрос: какого хрена сознание наделило её такой объёмной живой личностью? — Потому что крольчата… — Гретхен, закрой рот! — выпалил он, и девочка, ахнув, дёрнулась, будто боялась, что ударит. — Иначе я, клянусь, вырву твой язык. — Ненавижу тебя, — процедила сквозь зубы. — Взаимно, а теперь — пошла прочь. Она надулась, словно шарик, немного покраснела от гнева, и явно хотела что-то сказать — Густав, зная себя, понимал, что что-то обидное, — но вдруг, будто треснуло по шву небо, и раздался взволнованный голос совсем рядом: — Не очнётся — медиков всё равно не звать. Густав поморщился. Это капитан там в комнате, в реальности, раздавал указы, а тут было только поле и девочка. Сложно сказать, что бы он выбрал, дали б ему право. — Ты уже долго без сознания, — здраво заметила девочка. — Всё равно я не умру, так что плевать. — Но тебе плохо. Это было сказано без жалости. Но он дёрнулся, точно она протянула к нему свои омерзительные руки, и отмахнулся. — В твоей заботе не нуждаюсь. — Блять, ну приводите как-то в чувства. Так же дела не делаются. Голос потух. Послышался шорох и стук подошв. А потом Густав вздрогнул и согнулся от острой боли в груди. Снова звук шагов и боль резанула под рёбрами. — Блять, — усмехнулся он. Сколько бы в жизни не видел, судьба всегда умело тасует и вынимает прежде незнакомые карты. Его — человека, что валялся без сознания, — прямо сейчас били ногами. Боль, смягчённая беспамятством, была терпима, но он понимал, что тело может просто не выдержать. От очередного удара сцепил зубы и прижал руку к животу. Во рту возник солоноватый вкус. — Папа?.. — дёрнулась к нему девочка и посмотрела с таким страхом в глазах, что на секунду он замер, забыв о боли. — Не смей меня так называть, — выдохнул. — Я тебе не отец. Как ты вообще смеешь?.. Заткнулся. Его словно подбросило и толкнуло в сторону. По телу прошла волной боль. — Папа! — настойчиво крикнула девочка и — нет нет нет — схватила его за руку. Лучше бы ему на голову нацепили полотенце, опустили в воду и избили одновременно. Всё в этом мире, полным мук, лучше этой. Её измазанная соком травы рука, цепко державшая его. Тело сводит от омерзения. — Послушай, — затараторила она, — ты должен успокоиться. Я знаю, что тебе больно. Но успокойся и думай. Просто думай. Он открыл глаза и увидел, что небо в дыре крыши стало совсем чёрным, но если прищуриться, можно было увидеть муку звёзд. Его оставили одного. Валялся на грязном полу с завязанными за спиной руками. Их он уже почти не чувствовал, перетянутые запястья болели, словно их, не переставая пилили ножом, а кисти немного опухли. Плечи то и дело сводило судорогой, но ужаснее всего чувствовала себя спина: каждое движение отдавалось острой болью в лопатках, а на хребет точно положили десяток бетонных плит. Эта ночь была такой же, как прочие, и Густав не знал, сколько суток уже провёл в этом месте. Дни смешивались с ночами, а реальность с кошмаром, хотя и всё теперь стало настоящим кошмаром. Дверь стала открываться чаще. Непременно с грохотом, смехом, лязгом. Помещение озарял яркий свет. Люди топтались на пороге, что-то спрашивали, тыкая фонарём и уходили, хлопая дверью так, что шум отдавался ударом в голове. Его не кормили, воды давали на несколько глотков, да и то, это была какая-то мутная жидкость, пахнущая плесенью. Он не спал несколько дней, и организм был словно в густом липком вакууме, настолько плотном, что трудно было шевелиться. Но спать больше и не хотелось. Густав лежал, широко раскрыв сухие глаза и смотрел на то, как чёрное небо вначале становится тёмно-синим, почти фиолетовым, а затем бледнеет, розовеет, озаряясь солнцем. Когда дверь открывается снова, но уже почти торжественно — приходит капитан, с ним трое солдат и дрянной дым, — Густав даже не пытается посмотреть на них. Он знает, что громыхает в их руках и что булькает. Его поднимают и усаживают на стул. Капитан что-то говорит, но слова звучат глухо, словно Густав уже под водой. Ему не важно слушать. Ночью, смотря на далёкие звёзды, он понял, что в этом нет никакого смысла, и надо просто исчезнуть. Это был самый лучший выход — не дать им сломать себя до конца, просто закрыв себя внутри. Не говорить, не слушать, не спрашивать, не отвечать, не думать. Полная изоляция от жизни. Когда, его, схватив за волосы, потянули к тазу, вспыхнула, словно огонёк на конце спички, мысль, что отказаться от своей личности, чтобы спасти рассудок, — это сдаться, но Густав не смог её додумать, потому что вода снова обожгла ему лёгкие. Его вытерли. Когда полотенце убрали от лица, Густав увидел перед собой морду капитана. Тёмные круглые глаза смотрели с неприятным любопытством. — А это правда, что в тебя попала пуля, и ты не умер? Мне, конечно, что-то такое сказали, но вот я… — дальше не слышал. Мозг плавился от боли, и звуки доносились очень смутно. И капитан вдруг провёл пальцами по его лицу, убирая волосы, и этот жест — впервые не грубый — показался Густаву столь омерзительным, что он дёрнулся как от шлепка. — Да стой ты, — прошипел капитан, и солдат, стоящий за спиной, сильнее надавил на плечи. Капитан немного помолчал, рассматривая изуродованное лицо, а затем протянул руки и… Густав не понял, что случилось. В голове словно что-то взорвалось, и ещё раз, и ещё раз, точно та пуля повторилась, но только он не отключился. Боль была такой, что голова трещала, а из груди волнами вырывался оглушительный крик. Его раздирало на части, вся комната плыла, накатывая на него густым горячим паром. Послышался непонятный монотонный вопль, но он исходил не изо рта, а звучал внутри него. Будто всё сознание орало, кривилось и мечтало просто исчезнуть. Безумный мозговой крик. Агония. — Не дёргайся, бля, — сказал капитан, вытаскивая пальцы из пустой глазницы, шлёпнул тыльной стороной ладони по лицу. — Всё, тиха. Это было неправильно. Всё, что было прежде, стало ничтожным. Чужие руки трогали там, где вообще невозможно. Это даже была не боль, хоть она и драла его, и не унижение, а невыносимое осквернение. Густав склонил голову, чувствуя, как всё в нём рассыпается прям на этот грязный пол. Не было ни спасения, ни выхода, ни надежды. Его снова ударили по лицу наотмашь, будто не желая оставлять следов. А потом ноздри втянули вонючий дым. Но жжение в горле и кашель больше не волновали. Даже, когда капитан, отогнув измятый ворот его рубашки, тыкнул сигаретой под ключицу и раздался отвратительный шипящий звук, лишь тело рефлекторно дёрнулось. Сам Густав ничего не ощутил. Он только видел то, что обычно замечают лишь больные глаза Сидни: как красный густой свет клубится вокруг, исходя из самого Густава, и плотный завесой ложится на предметы и людей, превращаясь в густую липкую кровь. И это было хорошо и красиво. Точно было правдой. А, когда его ударили так, что он слетел со стула, краем глаза увидел, что красный свет бьётся пульсом, выливаясь из его груди. Невольно засмеялся. И опять перестал существовать.***
Он сразу понял: поле изменилось. Зелень стала темнее, и кое-где пошли рытвины, будто кто-то решил здесь вспахать почву. Жёлтые шапочки одуванчиков превратились в серые облачка, а небо опустилось, предвещая скорый ливень. Но она была на месте. Сидела напротив него, упрямо сложив руки на груди. — Пожалуйста, послушай меня. — Нет, — сказал, отворачиваясь. — Ты должен… Хотелось зажмуриться так сильно, чтобы глаз впечатался в мозг. Хотя так нельзя. Да многое нельзя. Например, беседовать со своим воспалённым уставшим рассудком, что, ища спасение, уносит его в эту иллюзию. — Какого чёрта ты постоянно умничаешь и говоришь мне, что делать? Закрой рот и исчезни. — Но… — Ты вообще ничего не знаешь и не понимаешь. Тебя вообще не существует! Рыжая девочка нахмурилась. — Я существую. — Ну уж нет. — Себе-то хоть не лги. Густав встал, потому что вынести можно многое, но не правду. Пошевелил руками, даже в мире собственного сознания ощущая острую боль. Он не знал, как долго можно оставаться тут: есть ли определённый срок, или всё кончится, когда его там приведут в чувства. Но эти мрази, конечно, не станут звать врача, поэтому Густав может пробыть здесь довольно долго. — Ты должен собраться и начать думать, — говорила девочка, как заведённая. — Прекрати сбегать. — Должен?.. — он посмотрел на неё сверху вниз и даже не сдержался, привычно усмехнулся. — О, милая, я нихуя не должен. Знаешь, что я планирую делать? Нихуя, да. — Ты невыносим. — Возможно, до тебя не доходит и ты чего-то не понимаешь, но мне больно, постоянно блять больно. Если бы от меня там требовали какие-то признания, то я бы признался во всём. Девочка вскинула на него взгляд серебристо-голубых глаз, и он замер, потому что взор этот был более чем похож на его собственный, даже мурашки пошли по коже. — Например, в том, что твоя дочь жива? Не ответил. Пнул ногой невидимый камень. В некоторой её болтовне есть смысл: надо напрячься и хоть немного подумать. Там это делать невозможно, но здесь, укрытый от реальности, он вполне мог себе такое позволить. — Ты сам понимаешь, что это не дело рук Августы, — она говорила спокойно, и он даже кивал, понимая, что это его собственные мысли. — Тело Клары нашли у Полиции — да, тут она могла быть замешана, но всё, что происходит… точно её не касается. Иначе она бы забрала тебя сразу. — В прошлый раз она уговаривала меня остаться в Комнате. — Тогда почему ты сейчас не там? — девочка склонила голову на бок, и лохматая косичка согнулась на плече. — Я не умер. Может, она хочет, чтобы я перехотел жить? — И как?.. — спросила девочка после короткой паузы. — Получается? Густав немного помолчал. В воздухе пахло горячим немного пыльным летом. Одуванчики даже на вид казались словно бы шерстянными. — Я могу их всех убить, — сказал очень спокойно, хоть это было нихуя не так. — О нет. Девочка немедленно вскочила на ноги и взволнованно огляделась, словно их могли подслушать. — Да, — кивнул он, — я знаю это чувство внутри. Это осколок. — Послушай, помнишь, что говорила Августа? — торопливо заговорила она. — Осколок — это часть смерти, но ты не можешь забирать жизни по-настоящему. Убить их, подчиняясь силе осколка, слишком опасно. — Но я устал терпеть, — признался Густав. — Когда ты убил по воле осколка в первый раз, то почти ничего не помнил. Ты и сам знаешь, что твой рассудок страдает от этого. А после пули стало ещё хуже. Посмотри, — она хотела взять его за руку, но он одёрнулся, как будто она была осой, и девочка, сглотнув, указала ему на край поля. Кустарник там, если присмотреться, был бордовым. — Красный цвет заходит всё дальше и дальше. Даже вот… — Девочка без всякого смущения задрала платье и показала покрытый алыми пятнами впалый живот. — Скоро всё будет красным, как кровь, папа. Это осколок забирает ту часть тебя, что ещё можно назвать человеком. Ты можешь вернуться туда и убить их, но я не уверена, что домой ты вернёшься самим собой. — Это не важно, — отмахнулся Густав. И его вдруг затрясло от почти истеричного желания просто куда-то уйти. — Я так больше не вынесу. — Подумай о Кристине. Пожалуйста. Он застыл. Сцепив зубы до боли, презрительно посмотрел на неё. — Только потому что я думаю о ней, ты здесь. — Я здесь, папа, потому что ты слишком слаб, — терпеливо произнесла она, — чтобы избавиться от чувства вины и возможного неправильного выбора. Они немного помолчали. Оба знали, что слова утонули среди птичьего говора, дуновения ветра и душного воздуха; знали, потому что были единым человеком. — Ты должен ей всё рассказать, — очень тихо. — Она не простит. — Она простила то, что ты забрал её***
Кулак резьбой костяшек прошёлся по лицу, разбивая губы до крови. Густав отшатнулся из-за силы удара и чуть не упал со стула, но его вовремя подхватили крепкие руки. Хотя сейчас его бы могли подхватить руки любые, он был довольно худ и слаб. Даже не пытался оттолкнуться, когда эти самые руки развернули его и, как грузный мешок повалили наземь, лицом вниз. Носок ботинка больно впечатался в бок и тут же чуть пониже. И боль на этот раз оказалась резкой, будто до этого ничего и не было. Он содрогался от каждого удара, не найдя в себе силы даже не звуки. Только булькала во рту кровь, и шуршала, трясь о пол, одежда.БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО
Капитан что-то говорил, что мозг даже не пытался слушать, отвергая вообще какие-то самые банальные вещи. Ни думать, ни слушать, не видеть.КОГДА ЭТО БЛЯТЬ ЗАКОНЧИТСЯ
Густав закрыл глаза, предпочитая темноту дырке в потолке с ужасным голубым небом и морде капитана, что вспотела и заплыла каким-то странным выражением, словно он собрался распаковывать дорогую покупку, но никак не знал, как к ней подойти. Ботинок врезался в район груди, будто чуть приподнимая его, и по телу прошла волна ноющей боли. Пальцы тут же занемели. Он подумал, что можно вцепиться зубами в ногу капитана и отгрызть кусок мяса, словно псина, которую пинают. Подумал и засмеялся. Потому что сил не было даже, чтобы пошевелить челюстью.никогда?
Он был размазанным червём. Никакой личности больше не существовало. Человек зашёл сюда человеком, а сейчас валялось и хрипело от боли ничтожество. Не было ни идей, ни планов, ни прошлого, ни будущего. Избитое, покоцаное тело, которое с этих пор будто ему и не принадлежало. Его разломали на осколки, а потом по этим осколкам и прошлись сапогами. Он уже не хотел ни спать, ни есть, ни уйти. Хотелось лишь, чтобы всё остановилось. Прошлая жизнь, наполненная манящим счастьем, смехом и роскошью, исчезала с каждым ударом. Не оставалось ничего. Даже его. Какие там были планы, мысли, мечты? О чём он думал, когда ложился спать в последний раз? Над чем смеялся? Что хотел сделать? Какой был тогда день? И сколько дней он здесь, закованный в путы боли и унижений? Больше не было мыслей скорее выбраться или отогнать всех от себя. Не осталось ничего, что обыватель назвал бы положительным. Впрочем, теперь положительным считалось просто исчезнуть. Лишь бы это закончилось. Лишь бы это наконец прекратилось. Его вдруг перестали бить, а Густав этого даже не почувствовал. Стало тихо. А потом на землю рядом шлёпнул белый пузырчатый плевок, и руки снова схватили его, но не чтобы ударить, а будто сильнее прижали к полу, одновременно комкая ткань потной рубашки. Сверху надавили так сильно, что дышать опять стало тяжело, и измученные лёгкие закололо изнутри. В шею подуло чем-то тёплым и противно пахнущим дешёвыми сигаретами. Остатки покоцаного рассудка медленно понимали действительность. И эту боль во всём теле, и чувство бесконечного унижения, и тяжесть. Его никто отсюда не выпустит. Он будет тут всегда. Его личность раскромсают в хлам. Густав с самого начала сделал всё, чтобы сохранить разум — закрылся глубоко внутри себя. Молчал, не анализировал, не ассоциировал всё с собой. Смотрел, словно со стороны. И это было омерзительно. И дальше было уже нельзя. У него забирали его самого по кусочкам, разрушая всё. Он не позволял святым определять его жизнь, не позволит и этому сброду. Пошли они все к чёрту. Когда хватка капитана чуть ослабла, Густав, даже не думая, на одном инстинкте, понимая уже, что больше не вынесет, вскинул голову и резко опустил её, ударяя себя о каменный пол. Звук вышел мягким и хрустящим одновременно. Капитан ругнулся и схватил его за плечи, пытаясь поднять одним махом, но тело будто заледенело, и Густав снова ударился головой о пол. На этот раз перед глазом вспыхнули цветные кольца, а по телу пошла болезненная дрожь. — А ну прекрати, сука, — зарычал капитан. На полу уже образовалось немного бордовой крови. Густав понимал, что ему никто не поможет, и врача вряд ли позовут. Он обрекает себя на долгие муки, полные неизвестности, но в этом же и была кроха человеческой гордости — только жизнь подконтрольна человеку, на самом-то деле, когда отнимают всё достоинство и свободу. Именно поэтому узники так часто и отчаянно режут себя грязным железом, даже не думая о смерти, а понимая, что в этом мире, полном боли и сломленных личностей, только это остаётся для них единственным самостоятельным выбором. Но Густав прекрасно знал — и это знание было весомее всего — что он не умрёт. Разобьёт себе голову и не умрёт. Ему придётся вернуться сюда снова, пережив долгие страдания. Но даже крошечная пауза, позволяющая выбраться из ада, заставляла его биться головой снова и снова. Он остановился только тогда, когда запахло цветами и сухой травой, а над головой поплыли дымчато-серые облака. Рефлекторно стукнулся ещё раз, не в силах прекратить, и задрожал, как ребёнок перед слезливой истерикой. Но не заплакал. Просто шмыгнул пару раз носом и встал. Край поля был поддёрнут красным цветом, точно пока его тут не было кто-то рассадил кусты шиповника. Крупные алые цветы с жёлтой кучерявой сердцевиной. Кристина любила их, и любила отвар. Пила всегда, когда простывала. Он подумал о Кристине, и в груди всё сжалось от ноющей боли. Может, никогда больше не… Нет. Можно думать о чём угодно, только не об этом. Об этом — никогда. Но, может, больше никогда не… Блять. Ругнулся и посмотрел на небо, в глазу защипало то ли от слёз, то ли от яркого света. Он мотнул головой, даже удивляясь, что было не больно, и торопливо пошёл в сторону густого леса. Сам не заметил, когда она оказалась рядом. Шагала, бойко перебирая ногами, шмыгала носом, точно как он, и постоянно пыталась схватится за него, и рук у неё в этот момент, был будто десяток, и все какие-то липкие, холодные, противные. — Что ты сделал? — требовательно спросила девочка, наконец хватая его за рукав. — Не твоё дело, — он оттолкнул её несильно. — Пошла прочь. — Папа, что ты сделал? — взмолилась, переходя почти на писк. И он остановился. В шаге был лиственный зелёный лес, и этот цвет отлично пересекался в памяти с глазами Кристины. Стало очень нехорошо, и Густав подумал, что его сейчас от боли и тоски просто вырвет. Девочка подошла ближе и, вскинув взгляд, посмотрела ему на голову. — Больно?.. — Пожалуйста, не трогай меня. Она даже и не думала, будто в этот раз острее ощутила его, и поняла, где проходит черта, за край которой ступать смертельно опасно для обоих. — Пап. Молчал. Двинулся в лес. Земля, покрытая листьями, была сухой и хрустела, как косточки. Он вспомнил, как некоторые удары создавали точно такой же звук, и в горле засаднило. — Пап?.. — Отвали. — Что случилось? Остановился. Посмотрел вокруг, пытаясь запомнить эту густую зелень, кружева листвы, нежный золотой свет солнца, цепляющийся за ветки. — Кроме всего?.. — Да, — не уверенно кивнула девочка. — Наверное. — Ничего. — Что ты сделал? — Блять, ничего. Сделай хоть что-то полезное — просто помолчи и не трогай меня. Лес был короток. Поле куда больше. Он ненавидел поля, и сознание издевалось над ним как могло. Но на краю леса, окружённая кустами сладко-пахнущего барбариса, была чудесная яма. Густав, не ясно откуда, но точно знал, что она должна быть. Он очень этого хотел, и впервые его желание осуществилось до конца. — Пришли, — сказал и, не дав девочке опомниться, подхватил её и почти бережно опустил вниз. Но это не был ласковый или заботливый жест к ребёнку, а скорее будничное не желание что-то повредить и получить порцию лишних проблем. — Густав, — позвала она, смотря на него из ямы. — Чт… — Ты должен вернуться туда, — сказала совершенно взрослым голосом. Голосом его рассудка. — Вытерпеть всё, что происходит и со всем справиться. У тебя просто нет выхода. Или ты отверг её
