Танец вееров

Хосок перед собой мира не видит. На сетчатке его глаз до сих пор выжжен чужой опустошенный, поблекший взгляд, а пальцы рук горят от прикосновений к отстранившим его, дрожащим ладоням. Таким Чонгук был с ним впервые. И осознание, что причиной всему именно он, Хосок, — убивает. Прошлой ночью альфа чуть не сошёл с ума от беспокойства: его зверь отказывался затихать и выл, скулил, рычал, бился внутри, рвался к своему омеге и безуспешно звал его — получая в ответ лишь мертвую тишину. Чонгук сказал, что ему нужно побыть одному. Но Хосок так и не выполнил обещание. Ночь он провёл возле чужих дверей — забыв о собственном статусе и окружённый мрачной аурой, не позволяющей слугам подступить к нему даже на дюжину шагов, он молчал, опустившись на пол и прислонившись спиной к стене коридора, подобно бродяге. Закрыв глаза, Хосок каждый раз ожидал услышать по ту сторону дверей чужой плач, крики, слова проклятий, но в ответ до его чуткого слуха доносилось лишь вязкое, нарушаемое тихим дыханием и мерным сердцебиением Чонгука, безмолвие. Которое пугало сильнее, чем что-либо до этого. Хосок не мог остановиться прокручивать в мыслях их разговор, не мог перестать видеть перед собой сломленный взгляд, не мог не слышать дрогнувший голос Чонгука и произнесённые им ранящие слова, которых Чон заслуживал. Он наяву чувствовал чужую, пронзительную боль, осязал ее всеми своими чувствами, но впервые унять ее не мог, ведь именно он — служил её источником. Всё это моя вина. Возмездие за совершённые ошибки. Я не знаю, как это исправить. Тупик. Хосок запрокидывает голову назад, молча считая секунды до рассвета, и теряет счёт, потерявшись в лабиринте раздумий. Он приходит в себя лишь в тот момент, когда слышит, как в комнате за спиной раздаётся скрип кровати и шум приближающихся к двери шагов. Хосок рывком поднимается на ноги, чтобы столкнуться с вышедшим в коридор омегой, и теряет все подготовленные заранее слова. — Я хочу домой, — смотря в его глаза своими — мрачными, тусклыми, без единого следа слез — монотонно произносит Чонгук, будто знавший, что увидит его здесь. И вид его, уставший, помятый, говорящий о том, что омега тоже провёл бессонную ночь, вновь и вновь разбивает сердце Хосока, перетирая осколки в порошок. — Мне нужен Тэхён. — Его там нет, — только и произносит альфа, язык которого присыхает к небу. — Вернувшись, я искал тебя там, но обнаружил, что дом пустует больше двух месяцев. — Что? — тихо выдыхает Чонгук, и Хосок едва не бросается вперёд, чтобы поддержать его пошатнувшееся на мгновение тело. — Думаю, что он отправился искать тебя, — продолжает альфа. — Я послал слуг за ним, уверен, его вскоре обнаружат. Юноша, в глазах которого пустота на мгновение сменяется волнением, молчит, осмысливая услышанное, пока не произносит: — Я все равно не могу здесь оставаться, — то, что Чонгук подразумевает под этими словами, очевидно, но Хосок не даёт отчаянию поглотить себя. — Перенеси меня домой. Если Тэ вернётся, я хочу там быть. — Не могу, — качает головой Чон. — Не сейчас и не в таком состоянии. Я не отпущу тебя одного. — Ты — причина этого состояния! — ранено восклицает юноша, и это бьет Хосока наотмашь. — Думаешь, тут мне лучше? В этом месте, куда меня привели насильно, заключив будто в клетку? И где я узнал, что выжил лишь потому что могущественный демон с чего-то взял, что спасти безродного незнакомого ребёнка, связать их жизни будет забавной идеей? — язвит Чонгук, дергая уголком губ. — Ах, да, я пропустил ту часть, где он притворялся человеком, лгал и игрался с чужими чувствами, возомнив себя богом и… — Прекрати, — обрывает его Хосок, чувствуя исходящие со стороны омеги эмоции. — Ты имеешь полное право злиться на меня, Чонгук, я был не прав, держа свою сущность в тайне и стирая твои воспоминания. Но я знаю, ты так не думаешь и ты не такой, поэтому не смей , — он не отрывает серьёзного взгляда от чужого лица. — Не смей обесценивать мои чувства. — Чувства? — шепчет Чонгук, делая полшага вперёд, и ярость напополам с отчаянием в его глазах обжигает. — А разве ты на них способен? — Да, — отступает Хосок, криво усмехаясь, ощущая, как на месте сердца от чужих слов образуется кровоточащая, рваная рана. — Пусть я демон, пусть ты считаешь меня лживым чудовищем, но даже таким, как я, не чужда любовь, Чонгук. Я думал, ты это знаешь. Хосок впервые жалеет, что не лишён способности любить. Ведь это невыносимо. Смотреть в чужие глаза, когда-то тёплые, яркие и видеть в них… Отчаяние? Презрение? Страх? Чонгук боится его? Альфа в неверии отшатывается назад, наблюдая за тем, как юноша отводит взгляд и опускает плечи. Он даже смотреть на тебя не хочет. — Вот оно как, — гулко произносит Хосок. — Что ж, я тебя понял, — скрепя сердце, он тише произносит. — Я не собираюсь удерживать тебя насильно, Чонгук, и, как только найду Тэхена, ты будешь волен отправиться домой. Он поворачивается к омеге спиной, сжимая пальцы одной руки в кулак. — Пока о тебе позаботится Шу, — прежде, чем покинуть Чонгука, с его губ срываются полные боли и обиды слова. — Не переживай, я не стану тебя тревожить. Раз уж тебе так претит общество демона. Он исчезает во всполохах магии, не видя, как в последний миг перед этим рука Чонгука дергается за ним вслед. Чонгук не узнаёт себя. Ему кажется, что он задыхается — паника, страх, непонимание затыкают рот, сковывают мышцы, и он только и может, что смотреть вслед Хосоку, в глазах которого впервые плескалась такая боль. Чувства омеги при ее виде, идентичны тем, что он испытывал вчера — корчась на полу от вспыхнувшей в груди боли. Но, кажется, сейчас они сильнее в несколько крат — потому что помимо физических он испытывает другие муки, с которыми не справится ни одно лекарство. Он прокручивает в голове собственные жестокие слова, воспроизводит выражение лица Хосока, тон его голоса, его взгляд, ощущая, как вина, смятение, а после и опустошение заполняют его с головой. — А разве ты на них способен? Не это он хотел сказать. Совсем не это. Вчерашний приступ разметал все его мысли, оставив после себя лишь хаос, поломанное понимание того, что он знал и во что верил. Чонгук думал, что болезнь давно прошла, он забыл о ней, как о ночном кошмаре, но, как оказалось, все это время она томилась внутри, ожидая подходящего момента, чтобы вцепиться в него мертвой хваткой в самый неожиданный момент. Когда он оказался так уязвим. Чонгук не знает почему, не знает как, но раздирающая боль, все ещё фантомом напоминающая о себе — реальна, как и железный, наполнивший рот, привкус крови. Он не помнит, сколько времени вчера провёл в забытие, глядя на свою окровавленную ладонь, не помнит, как принялся тереть её до жжения и болезненной красноты, не помнит, как рухнул на постель, свернувшись клубком и забывшись сном без сновидений, не имея сил поддерживать ясность ума. Он знает лишь, что первыми мыслями, пришедшими в голову поутру, были пропитанные тоской и болью «нужно вернуться домой, нужно к Тэхёну» и отчаянное «хочу к Хосоку, хочу рассказать ему всё». Но, столкнувшись с альфой сейчас, Чонгук осознает, что его будто подменили. Незнакомая злость на происходящее вперемешку со жгучим отчаянием, безысходностью и обидой забурлили в нем, затуманили разум и заставили неосознанным словам сорваться с губ, ранить того, кто… … кто на самом деле хотел его защитить. Все мысли разбегаются, слова застывают на губах, и от пульсирующей, нарастающей боли в груди темнеет в глазах. Нет. Нет. Это не должно было быть так. Ему страшно. Этот страх наслаивается на отчаяние, на то, что случилось между ним и Хосоком, на осознание, что сейчас рядом никого нет, и потому Чонгуку кажется, что ещё немного и он упадёт. Ноги его почти не держат. — Чонгук-а? — слышит он на периферии сознания обеспокоенный, напуганный голос Шу. Он не отвечает. Не смотрит на духа, потерянный в собственных мыслях. Как и вчера, когда, поднявшись с пола, он только и смог рухнуть на кровать, пытаясь забыться и ни о чем не думать, ничего не чувствовать. Не вышло. — Чонгук, что происходит? — тише спрашивает его Шу, и омега медленно переводит остекленелые глаза на бету. — Не сейчас, пожалуйста, — только и может выдавить из себя хрипло Чонгук, находящийся на грани слез и едва держащий себя в руках. — Не сейчас. — Идём, — сдержанно произносит Шу, беря его под руку. — Не хватало, чтобы ты свалился прямо тут. Шу ведёт его обратно в комнату, но Чонгук, несмотря на ощущение тёплых, аккуратных пальцев, прикоснувшихся к его руке, ощущает вокруг себя лишь одну сосущую пустоту и сопровождающую ее мысль: кажется, сейчас он самый одинокий человек на земле.

Хэсэх Доши.

Юнги приходит к морю задолго до того, как над горами поднимается солнце. Долго вглядываясь в дребезжащую над горизонтом серую дымку и слушая, как о берег размеренно бьются волны, он понимает — в душе его, когда-то мятежной, яростной, воцаряется покой, напоминающий безмятежную гладь морской воды. Даже глухая боль, преследующая его девятнадцать лет, стихает и меркнет, стоит мыслям вернуться к воспоминаниям о минувшем вечере, а взгляду обратиться к дому — где в своей комнате мирно спит светловолосый омега. Кто бы знал, что от отчаяния, от вакуума, заполнившего нутро, его спасут не бесконечные кровавые битвы, в которых он пытался безуспешно забыться, а легкое прикосновение маленьких ладоней, улыбка на пухлых губах и тёплый взгляд карих глаз, смотрящих на него без ненависти, презрения, страха. — Я приму твои ухаживания, Юнги. Ему до сих пор сложно поверить, что после всего того, что он совершил с этим юношей, после того, как практически растоптал его сердце, надругался над телом, он все ещё дает ему шанс. Чимин и правда слишком чист. Слишком светел. Но не как Солнце, которое своими лучами может обжечь, стоит приблизиться, а подобно Луне, чьё мягкое свечение озаряет путь в ночи и которая ярче сияет среди звёзд, её окружающих. И Юнги сбережёт этот свет. Пойдет наперекор судьбе, не раздумывая, сразится с самим дьяволом, бросится в адово пекло иль мертвенный холод, лишь бы Пак Чимин — человеческий мальчик, дарованный ему небесами, был в безопасности, был рядом. «Никому не позволю ему навредить. Никогда больше». Взгляд темнеет, наполняясь жгучими алыми искрами, стоит вспомнить покушение на Чимина, устроенное одним из его наложников. И пусть кости виновника уже гниют в земле, а необходимые меры для предотвращения подобного приняты, альфа внутри Юнги рвёт и мечет под влиянием дурного предчувствия. Здесь что-то не так, — твердит настойчивый голос, и Мин склонен ему верить. Он уже потерял родного человека по собственной глупости и ни за что не допустит эту ошибку вновь. Даю тебе слово, Чимин. Вновь бросив взгляд на вспенивающиеся гребни волн, Юнги раздевается по пояс и, скинув одежду на едва прогретый песок, заступает в холодную воду. В Хэсэх Доши у него есть ещё одно дело.

***

После пробуждения Чимин обнаруживает, что в доме находится один. Неуверенно обойдя немногочисленные, окутанные тишиной помещения и не найдя в них Юнги, растерянный омега выходит во внутренний двор, озарённый тёплыми солнечными лучами. В свежем воздухе, все ещё влажном после прошедшего ливня, ощущается яркий древесный запах, и Чимину он внезапно напоминает природный аромат Юнги. Пак притрагивается подушечками пальцев к своим губам, стоит ярким воспоминаниям о минувшем вечере внезапно вспыхнуть в голове и всколыхнуть успокоившиеся на время эмоции. Поцелуй. Признание. Тёплые объятия, в которых хочется раствориться. Чимин садится на край широкой деревянной террасы и опускает голову на колени, ощущая, как на губах расцветает улыбка. «Ты стал невероятно дорог мне, Чимин». Признание альфы звучит в мыслях так отчётливо, так ясно, что юноша осознаёт — всё это не сон. Вчера он, ведомый неожиданной смелостью, действительно первым поцеловал Юнги, а после ответил согласием на его ухаживания. Чимин неосознанно сжимает пальцами стебельки травы, ощущая, как от накатившего смущения начинают гореть щеки. Как теперь изменятся их отношения? Как Юнги станет вести себя с ним? Как он привык ухаживать и ухаживал ли когда-нибудь? Будет ли напористым или терпеливым или… От наплыва вопросов, заполнивших голову, Чимина отвлекает мягкое прикосновение чего-то лохматого к правому плечу, и на миг вздрогнувший омега поднимает голову. — Ты меня напугал, — произносит Чимин, глядя на бесшумно подобравшегося к нему Уголька. В солнечном свете шерсть исполинского пса горит ярко-алым, действительно напоминая всполохи пламени, и Чимин, не удержавшись, проводит по ней пальцами. На его прикосновения зверь реагирует удовлетворённым помахиванием хвоста и высунувшимся из пасти языком, а затем ложится на землю подле юноши, кладя свою мохнатую голову ему на колени. — Какой же ты здоровенный, — не перестаёт удивляться Пак, смелее зарываясь пальцами в густую шерсть монстра, который от удовольствия громко сопит. — Уголёк, — медленно произносит Чимин, видя, как зверь при этом приподнимает веки. — У тебя длинное имя, — он не прекращает чесать пса за ухом. — Как на счёт того, чтобы я звал тебя Уго? Уголёк гулко, удовлетворенно порыкивает в ответ и улыбнувшийся юноша принимает это за согласие. Он гладит зверя до тех пор, пока от тяжести не затекают ноги, но после, видя, во что превратилась его одежда, покрытая длинной шерстью и вся в уродливых разводах из-за чужой слюны, громко стонет. — И что прикажешь делать? — с укором обращается он к виляющему хвостом зверю. — Это были мои единственные запасные вещи. Посетовав на свою неосмотрительность, Чимин возвращается в дом, чтобы попытаться найти хоть какую-то чистую одежду — в нынешнем виде показаться Юнги ему попросту не позволит гордость. Но сделать это оказывается не так-то просто — огненный пёс, ринувшийся следом, настойчиво вьется рядом и в какой-то момент чуть не сбивает Чимина с ног. Омега с изумлением наблюдает за странным поведением Уголька. Тот не находит себе места, кружась по комнате и время от времени выглядывая в коридор, навострив уши. Не выдержав, юноша бросает разбирать свою дорожную сумку и выходит из покоев, где его дожидается взволнованный зверь. — Что такое? Уголёк обращает на Чимина глаза, в которых острый зрачок на миг становится ярче, а затем медленно ступает вперёд, будто приглашая юношу последовать за ним. И в конце концов приводит Пака в небольшую комнату в самом конце коридора, свет в которую проникает через единственное крошечное окно. Минувшим вечером Юнги сказал о том, что дом полностью в его распоряжении и Чимин волен ходить, где ему вздумается, однако омега медлит, прежде чем переступить её порог. С любопытством он осматривает пространство, уставленное полками и стеллажами на которых аккуратно разложены разнообразные вещи — начиная от запылившихся от времени свитков и заканчивая обычными принадлежностями для уборки. Уго же, в это время, принюхиваясь, движется к дальнему концу комнаты, пока не садится возле массивного деревянного сундука, плотно придвинутого к стене. Передернув плечами, Чимин подходит к нему, и, присев на колени, смахивает с крышки пыль. Юноше приходится приложить немало усилий, прежде чем заржавевший от времени замок со скрипом поддаётся, позволяя ему откинуть крышку вверх. Содержимым сундука, как ни странно, оказывается одежда. Простого кроя и в тёмных тонах, она явно сшита добротно, о чем говорит плотный, приятный на ощупь материал. Чимин бережно вытаскивает на свет из сундука первый попавшийся комплект, состоящий из тонкой нательной рубашки, чёрных штанов прямого кроя и карминового цвета халата с узкими рукавами, перекрёстным воротником и идущим к нему широким кожаным поясом. И если первые два элемента ему знакомы, то третий заметно отличается от традиционных нарядов, принятых в Корё. Интересно, чья эта одежда? — мнёт ткань в руках Чимин. Он уверен, что та принадлежит не Юнги — вещи, пусть и мужские, явно сшиты на более изящную фигуру. — И почему она находится здесь? Судя по состоянию сундука, его не открывали как минимум несколько лет, и, наверное, если у вещей когда-то и был владелец, он давно о них не вспоминал. — Уго? — вздрогнув, Пак устремляет глаза на Уголька, который тычется холодным носом ему в ладонь. Омега видит, как тот принюхивается к одежде в его руках и остолбенело застывает, стоит услышать вырвавшийся из пасти зверя приглушенный скулёж. И внезапно в голову приходит догадка. — Ты знаешь, чьи они, — не то спрашивает, не то утверждает Чимин, которому становится понятно странное поведение пса. — Поэтому ты привёл меня сюда. Пак растерянно смотрит на вещи, задаваясь вопросом, кем же все-таки был или является их владелец, и вновь поворачивает голову в сторону монстра. — Спасибо, — он благодарно гладит рукой большую мохнатую голову Уго. — Я позаимствую их на время. Надеюсь, тот человек не будет против.

***

Звонкий смех Чимина Юнги слышит издалека. Этот чистый, наполненный радостью звук застаёт его врасплох и заставляет на миг замедлить шаг. Он не знает, из-за чего так счастлив омега, но это и не важно: одна лишь мысль о том, что его предназначенный рад, что чувствует себя хорошо, вызывает ни с чем не сравнимое удовлетворение. Юнги бесшумно заходит на территорию дома, стараясь не выдать своё присутствие раньше времени. Его острый взгляд находит Чимина не сразу: силуэт сидящего на траве юноши почти целиком скрыт зарослями цветущей гортензии и ирисов. — Даже не проси, Уго, я не совершу одну и ту же ошибку дважды. Мин в недоумении изгибает бровь, наблюдая за разворачивающейся перед глазами картиной. Омега, сидящий к нему спиной пытается рукой шутливо оттолкнуть огненного пса, настойчиво требующего чужого внимания. Юнги качает головой. За безопасность Чимина он не переживает — зверь не посмеет причинить вред тому, на ком его метка. Больше его удивляет смелость самого омеги, который касается огненного пса так, словно тот не свирепый и жадный до крови зверь, вносящий ужас большинству обитателей сумеречного мира, а домашний щенок. Уму непостижимо, — усмехается Юнги, внезапно осознавая простую истину: ведь этот монстр не первый, кого Чимин смог приручить. — Ты слишком мягок с ним, — наконец произносит Юнги, ступая по направлению к омеге и обозначая своё присутствие. От альфы не укрывается, как при звуке его голоса Чимин замирает, опуская руку. Перемена в чужом поведении отдаётся всплеском волнения и в самом демоне, однако длится это состояние недолго. Стоит юноше подняться на ноги и повернуться к альфе лицом, как тело Юнги деревенеет, отказываясь слушаться. Ведь на один крошечный миг в юноше напротив он видит другого человека. — Юнги, — с нерешительной улыбкой зовёт его Чимин, облачённый в до боли знакомый наряд. Тот кажется слегка великоватым на омеге, да и цвет со временем выцвел, но Юнги ни с чем не спутать одеяния, которые когда-то он выбирал в подарок сам. Сердце Чимина бьется так быстро, что, кажется, ещё немного, и оно выпрыгнет из груди. Юноша, застигнутый врасплох чужим появлением, чувствует, как от пронзительного взгляда Юнги по телу бегут мурашки и пересыхают губы. — Ты рано проснулся, — отвечает альфа, подходя ближе. Только сейчас Чимин обращает внимание на то, что одежда демона кажется слегка влажной, как и его тёмные волосы. — Долго меня ждал? — Нет, — качает головой Чимин. — Но я волновался, когда не нашёл тебя. — Я был у моря, — Юнги, опуская взгляд, берет его руку в свою и медленно подносит к губам. — Нужно было тебя предупредить. Теплое дыхание альфы на тыльной стороне ладони сменяется мягким поцелуем, от которого щёки Чимина опаляет румянец. — Все хорошо, — он слышит, как садится от волнения голос. Густой, природный запах Мина кружит голову и будоражит внутреннего омегу. — У тебя новый наряд, — устремляя внимательный взгляд на его полыхающее лицо, Юнги проводит большим пальцем по его запястью. — А, об этом, — Чимин мельком оглядывается на Уголька. — Мои вещи немного пострадали, и мне нечего было надеть, — посмеиваясь, он ведёт плечом. — Уголек привёл меня в кладовую, и я нашёл там эту одежду. Ты знаешь, чья она? Юнги долго смотрит на него, прежде чем ответить, но от странного выражения в его взгляде юноше становится неловко. — Я давно не был в этом доме, и за годы тут скопилось много старых вещей, — сдержанно произносит Юнги. — Но тебе не следует беспокоиться, я позабочусь о том, чтобы тебе доставили новые наряды. — Не стоит! — возражает Чимин, думая о той одежде, что осталась в Туманном Пределе. — У меня ведь и так их достаточно! — Чимин, — перебивает его демон, настойчивей сжимая чужую ладонь в своих пальцах. — Не спорь со мной, у тебя будут новые наряды. И не только они, — Юнги убирает выбившуюся прядь серебристых волос ему за ухо. — Ты моя пара, и я не позволю, чтобы ты в чем-либо нуждался, слышишь? От того, как Юнги произносит это, все подготовленные возражения вылетают из головы. — И раз уж речь зашла об этом, у меня есть для тебя подарок. Не дав ему опомниться, Мин вкладывает в руку юноши маленький предмет. Им оказывается тонкий кожаный шнурок, на который нанизана жемчужина. Размером с крупную горошину, нежного персикового оттенка с полупрозрачной оболочкой, она будто светится изнутри, и на мгновение Чимину кажется, что от украшения веет чем-то знакомым, даже родным. — Тебе нравится? — спрашивает его Юнги, и растерянный Чимин переводит глаза с украшения на альфу. — Оно изумительное, — искренне отвечает юноша, который ощущает, как необъятное чувство благодарности расцветает в груди. Омега бережно сжимает подвеску в ладони, и, слегка приподнявшись на носочках, целует старшего в щеку. — Спасибо, Юнги, — с широкой улыбкой произносит юноша, отстраняясь. — Мне впервые дарят настолько красивое украшение. Юнги безмолвно глядит на него своими потемневшими глазами, и лишь теперь Чимин ощущает, как жар смущения приливает к лицу. — Я рад, — наконец произносит демон, и его хриплый глубокий голос, отдаётся екающим чувством в груди омеги. — В этой жемчужине моя магия, — Мин аккуратно берет цепочку из его ладони. — Она защитит тебя от опасного воздействия других чар и даст мне знать, если тебе будет грозить беда. Юнги встаёт позади него, помогая надеть украшение, и Чимин не знает, отчего дрожит больше — от холода жемчужины, приятно укрывшейся во впадинке ниже ключиц или же от дыхания демона, опалившего затылок. — Не снимай его, хорошо? — бархатно произносит Юнги, задерживаясь пальцами на шее Пака и слегка оглаживая ее. — Тогда мне будет спокойней. — Хорошо, — кивает омега, чувствуя, как сердце быстро заходится в груди. — Не буду. Чимин задумчиво касается пальцами жемчужины, когда в его голове вспыхивают недавние воспоминания, заставляющие кровь схлынуть с его лица, а тело застыть. — Что-то не так? — эта внезапная перемена не укрывается от Юнги, который встревоженно опускает ладонь на его плечо. — Я кое-что вспомнил, когда ты сказал об опасности, — поднимает серьёзные глаза на старшего Пак. — Продолжай, — лицо альфы мрачнеет. — Тогда, рядом с пещерой Гин сказал… — Чимин пытается вспомнить точные слова и, наконец, ему это удаётся. — Он сказал, что я встал на пути того, кто ему дорог. Что я мешаю его господину. На краткий миг Паку становится не по себе из-за алых всполохов, взыгравших во взгляде Юнги. Вся мягкость и расслабленность исчезает из позы старшего, сменяясь угрожающей решимостью, и перед собой омега вновь видит демона. — Не волнуйся ни о чем, — наконец гулко произносит альфа и, будто опомнившись, ослабляет хватку на чужом плече. — Я разберусь с этим. — Я не волнуюсь, просто подумал, что ты должен знать, — качает головой омега. — К слову, я могу позаботиться о себе. Юнги скептически изгибает бровь, но Чимин, уверенный в своей правоте, пылко продолжает. — Я не настолько беззащитный и просто так не дам себя в обиду, — юноша бросает взгляд на огненного пса, улёгшегося рядом. — Верно, Уго? — зверь согласно рычит в ответ, и Чимин не может сдержать улыбки. — Видишь! Когда он поворачивается к Юнги, то вновь застаёт на его лице знакомое отсутствующее выражение. Будто бы альфа смотрит не на него, а сквозь него. Будто бы вместо Чимина он видит кого-то ещё. Но не успевает омега зацепиться за эту мысль, как задумчивый взгляд Юнги проясняется и теплеет. — И все же, — размеренно произносит демон. — Кто бы это ни был, я найду его раньше, чем он успеет что-либо предпринять, — Юнги скользит рукой вниз, обхватывая его запястье, и этот нежный жест отдается трепетом в сердце омеги. — Ты снова делаешь это, — смятенно бурчит себе под нос юноша. — Делаю что? — в недоумении переспрашивает Мин. В ответ Чимин смущенно кивает на свою руку, и на губах демона возникает удивленная улыбка. — Касаюсь тебя? — Юнги оглаживает его кожу большим пальцем, слегка проникая под край рукава. — Да, — Чимин ощущает, как близко демон от того, чтобы дотронуться до его ароматных желез. — Ничего не могу с собой поделать, — альфа подносит его запястье к своим губам и целует внутреннюю сторону, не отрывая от юноши потемневших глаз. — Твой запах… Ему слишком сложно противиться. От природного аромата Чимина — жасминового, отдающего пряными нотами, рот Юнги наполняется слюной. Он помнит своё обещание ухаживать за Чимином как должно, постепенно, чтобы омега мог привыкнуть к нему, к его зверю. Но какой к черту самоконтроль и выдержка, когда Чимин, столь соблазнительно-невинный, пахнет возбуждением, пахнет так отчаянно-сладко, что Юнги едва сдерживает желание оттянуть рукав омеги назад, оголяя нежную кожу, и приникнуть к ней губами, прикусить, приласкать языком, чтобы в чужом запахе сильней чувствовался его собственный аромат, заявляя о том, что этот юноша — его. Отрезвляющий вкус крови во рту из-за пронзивших кожу удлинившихся клыков приводит Юнги в чувство и заставляет его отстраниться. Не сейчас, терпение, держи зверя в узде, — говорит ему внутренний голос и на этот раз Юнги слушается его беспрекословно. Чимин ещё не готов и он даст ему столько времени, сколько потребуется. — Вернёмся в дом, — сглотнув, произносит Юнги. Он не отпускает руку Чимина и мягко переплетает их пальцы. — Ты ведь ещё не завтракал? — Нет, — севшим голосом отвечает Чимин. — Совсем забыл про это. — Давай поедим что-нибудь, — улыбается Юнги. — А после я покажу тебе город. Предвкушение и радость, вспыхнувшие во взгляде Чимина, становятся ему ответом.

Туманный Предел.

Фарфоровая статуэтка, брошенная в порыве ярости, с жалобным треском разбивается, рассыпаясь на осколки под ногами Лаэра. Вслед за ней на пол летят украшения, звенящие от соприкосновения с полом. — Проклятье! — в голосе огненноволосого омеги слышна самая настоящая желчь. — Мелкая шлюха! Лаэр едва не рычит от ярости, чувствуя, как перед глазами все расплывается от злых слез. Он мерит шагами комнату, не зная, как унять кипящую внутри, обгладывающую кости концентрированную ненависть. Мало того, что Гин, бесполезная шавка, не справился со своей задачей и сдох в пещерах огненных псов — Лаэру стало дурно, когда краем глаза он увидел чужие останки, подобранные слугами — так он ещё и позволил смертному выжить, перечеркнув идеальный план Лаэра, обернувшийся полнейшим крахом и чередой последующих унижений. — По приказу Владыки Мина всем фаворитам надлежит покинуть Туманный Предел. Лаэр рвёт и мечет, с досадой вспоминая переданное слугами донесение. Именно этого он боялся и старался всеми силами избежать, и от того в груди наравне с яростью бурлила паника. Мин Юнги принял решение и теперь всем его фаворитам, включая Лаэра, придётся с позором убраться из дворца. Да, пускай, Владыка был настолько милостив, что выделил им время на сборы и обустройство новой жизни и даровал им немалое жалование, которого с лихвой хватило бы на годы жизни в достатке, но Лаэру этого недостаточно. Он знает, что ему некуда возвращаться, что рано или поздно средства закончатся и все, что ему останется — вернуться в бордель. Лаэр с отвращением вспоминает дни, когда, заключив соглашение с владельцем крупнейшего публичного дома Хэсэх Доши, продавал себя ради призрачного шанса зацепить внимание могущественного владыки Мина, изредка навещавшего это заведение. И впоследствии, когда ему это удалось, омега поклялся никогда не возвращаться к былой жизни. «Нет. Этого не будет». Лаэр утирает тыльной стороной ладони слёзы, решительно глядя на своё отражение в высоком зеркале. Чего бы ему это ни стоило, он отомстит. И отомстит обоим: смертному мальчишке — занявшему его место и Мин Юнги — тому, кто, привязавшись к жалкому человеку, опозорил род всех Высших Демонов и навсегда упал в глазах Лаэра. И пускай страх перед альфой как никогда силён, он не сравнится с ненавистью, что бежит по его венам и с каждым мгновением сильнее разгорается, подпитывая его решимость. Лаэр мрачно усмехается, салютуя отражению и, запрокинув голову назад, тихо смеётся. Его голос отдаёт чистым безумием.

Два дня спустя.

— Так больше не может продолжаться, — в который раз за это время, слившееся в серую монотонную палитру, произносит Шу, но его голос доносится до Чонгука словно сквозь толщу воды. — Ты совсем ничего не ешь. Омега, свернувшись на кровати и обняв колени руками, только качает головой и тихо произносит. — Я не хочу. — Чон Чонгук, — то, как Шу произносит его имя, на мгновение приводит в чувства. — Приди уже в себя. Ты жалок. Чонгуку знаком этот колкий, отдающий презрительностью взгляд. Он безмолвно смотрит на полыхающего от ярости бету, который почему-то продолжает настаивать на своём, и грустно улыбается в ответ. — Так радуйся, Шу, я ведь никогда тебе не нравился. — На тебя даже противно смотреть! — Так не смотри, — безразлично бросает Чонгук. Он садится на кровати, свешивая с нее босые ноги. — Просто оставь меня в покое. — Ты глупый мальчишка! — громко восклицает Шу, и омега поклясться может, что впервые видит столько эмоций на чужом лице. — Оставить тебя? — бета наклоняется к нему и, взяв Чонгука за плечи, с силой встряхивает. — Все это время ты был непробиваемым! Смелым, упрямым, безрассудным! А сейчас? Что стало с тем Чон Чонгуком, которого я знаю?! Юноша качает головой и дергает уголком губ. Что стало с тем Чонгуком? А он когда-либо существовал вовсе? — Я не знаю, — он ровно смотрит перед собой. Я даже не знаю, кто я теперь. А действительно, кто он? Демон, такой же, как Хосок? Нет, скорее гибрид. Неудачная попытка, обернувшаяся провалом, раз теперь смертельная болезнь вновь угрожает разъесть его изнутри и оставить ничего, кроме кровавой оболочки. И самое главное, что ему все равно. Чонгук противен самому себе. Как он мог сказать такое Хосоку? Как мог вести себя так безжалостно? Вновь и вновь обдумывая свои брошенные в порыве ярости и злости слова, Чонгук чувствует приступ тошноты. Да, он был обижен на альфу и не скрывал этого, но он не имел права судить чужие чувства. Пусть я демон, пусть ты считаешь меня лживым чудовищем, но даже таким, как я, не чужда любовь, Чонгук. Я думал, ты это знаешь. Он зажмуривается, наяву слыша слова Хосока, которые преследуют его с того самого разговора. Он знает. Сколько бы ни старался себя убедить, знает это. Осознает так же ясно, как и свои собственные чувства. Он может обманывать кого угодно, но только не свое сердце. Он любит Хосока. Он узнал и полюбил его человеком, но даже теперь — через боль, через обиду, через сомнения и страхи он продолжает любить его демоном. Он пустил альфу в своё сердце и эти чувства проросли так глубоко, что никак их не вырвешь, не вытянешь. Вот только осознал он это, кажется, слишком поздно. Потому что с того самого разговора Хосок ни раз к нему не пришёл. Будто и правда… — Вы оба такие упертые болваны, что один, что другой, — отстраняясь, цедит сквозь зубы бета. — Причиняете боль друг другу вместо того, чтобы поговорить как взрослые люди. — Поговорили, результат ты и сам видишь. — Пусть это и не моё дело, но я все же скажу, — Шу застывает на полпути к выходу из комнаты. — За все то время, что здесь нахожусь, никогда не видел господина Чона таким. Ты правда дорог ему. И если он дорог тебе, скажи ему прямо. Поделись с ним своей болью. Не позволяй ложным предубеждениям затмить свои чувства. Иначе будешь жалеть. Двери за бетой закрываются с мягким шелестом, и Чонгук остаётся наедине с самим собой. Он не знает, сколько времени проводит вот так, когда в очередном приступе боли сжимает грудь. Не вставая, Чонгук тянется к низкому столику возле кровати, с которого берет маленькую травяную пилюлю, и запивает ее тёплой водой, ранее принесенной Шу. Но это не помогает и вскоре надсадный кашель сотрясает тело. Он и близко не сравнится по силе с первым приступом, но Чонгук знает: если ничего не предпринять, его состояние будет ухудшаться с каждым днём, пока он не удавится собственной кровью. Он уже думал над лекарством, пытался найти его сам, но все известные снадобья не оказывали действенного эффекта и лишь на время заставляли боль уйти. «Так не может продолжаться», — думает Чонгук, которого внезапно настигает осознание. — Ты прав, Шу, — шепчет он в пустоту, слыша в голове чужие, раз за разом повторяющиеся слова. — Ты прав. Чонгуку хочется смеяться от своей глупости. Сидя здесь, упиваясь собственной никчёмностью и жалея себя, он ничего не добьётся. Хоть, да, ему всё ещё больно. И, да, он сам причинил другому боль. Но в его же силах это исправить. В его власти пойти наперекор собственной неуверенности, трусости, и просто поговорить с тем, кому он дорог, и кто дорог ему. И терять ему больше нечего — на кону его жизнь. И потому обиде здесь места нет. Хосок сделал первый шаг, но Чонгук не захотел его услышать и оттолкнул, сделав больно тому, кого он любит. Теперь его очередь идти навстречу. Он должен рассказать Хосоку обо всём — избавиться от лжи и тайн, начать все с чистого листа. И Чонгук это сделает.

***

— Так и будешь молчать? Гулко спрашивает Хосок закованного в цепи оборотня, тяжелое дыхание которого разбавляет тишину подземелья. Демон смотрит на пленника, который в ответ лишь упрямо сжимает зубы, и чувствует, как помимо раздражения внутри начинают играть куда более темные эмоции. Подтачивающие его контроль подобно воде, что лижет прибрежные камни. Хосоку не привыкать вести допрос, но впервые пленника ломать так тяжело. — Знаешь, моё терпение ведь не бесконечно, — качает головой Хосок, подходя к альфе. — Не знаю, как ты ещё держишься, но уверяю тебя, — он наклоняется, жестко хватая оборотня за спутанные волосы и закидывая его голову назад, заставляя смотреть на себя. — Я достану из тебя истину любым способом. — Попробуй, — шепчет альфа, сплевывая изо рта кровь. — Вы, лисы, только и можете что трепать языком… Он давится словами, потому что Хосок, не сдерживаясь, точно бьет коленом оборотню под дых, сжимая хватку на его волосах и добиваясь тихого стона. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда я притащу сюда её, — зло усмехается Хосок, замечая как столбенеет волк. — Возможно, крики сестры заставят тебя передумать. Он резко отстраняется, и, не глядя назад, выходит из камеры. — Приведите сюда девушку, — бросает Хосок двум стражам в алом. Он давно не ощущал себя так. Пустота выгрызает его изнутри, оставляя на месте чувств полую дыру. — Джэён-а… Высокий стон отдаётся от каменных стен, когда худую девушку в лохмотьях бросают прямо перед Хосоком — вне досягаемости от её старшего брата. Омега слишком обессилена, чтобы подняться с колен, но это не мешает ей с ненавистью смотреть на Хосока из-под спутавшихся от грязи тёмных волос. Она юна. Слишком юна для воина и Хосоку не понять, почему оборотни бросили её на передовой. Впрочем, для него сейчас это не имеет значения. — Я даю тебе последний шанс, — равнодушно обращается к её брату Чон. — Или она умрет. — Бесчестная, трусливая тварь, — дрожит голос альфы. — Говори, где скрывается Гон Ван, — вместо угрозы Хосок достаёт меч из ножен, приставляя лезвие к шее девушки. Доносящийся до слуха Чона пульс омеги, прерывистый и беглый, заставляет плотней перехватить рукоять. Чтобы заглушить чувство неправильности, внезапно засевшее в глотке. — Я не могу это сделать, — оборотень спокоен, и мёртвый тон его голоса заставляет девушку задрожать. — Клан выше крови. — Пусть будет так, — Хосок делает смертельный замах. И застывает за мгновение до того, как острое лезвие вскрывает тонкую кожу. — Почему ты здесь? — собственный голос кажется далёким, гулким, когда Хосок чувствует его присутствие. — Не делай этого, — произносит Чонгук. Он смотрит на Хосока, ощущая во рту усилившийся железный привкус крови. Он не знал, что это будет так тяжело. Вновь увидеть альфу, по которому так болит и ноет его сердце. Двое суток — страшных суток — Чонгук провёл в одиночестве, терзаясь сомнениями. Но смотреть на такого Хосока страшней в разы. — Меня не перекроешь, — все еще не опуская меча, отвечает Хосок. — Я не изменюсь только потому, что ты этого хочешь. Я демон, не человек. Ты сам это сказал. — Мне жаль. В мгновение ока взгляд альфы перемещается на него. И Чонгук вновь тонет в золотой бездне, разверзающейся напротив. — Мне жаль, что я так повёл себя, я был неправ, — он делает шаг вперёд, невзирая на пульсирующую боль где-то внутри. — Но ты не такой, Хосок, ты никогда бы не… Хосок ступает ему навстречу, останавливаясь меньше, чем в полушаге, нависая. Его взгляд Чонгуку незнаком. — Ты и понятия не имеешь, какой я, — это впервые, когда чужой голос пугает. Безразличный, лишённый чувств, натянутый подобно звенящей тетиве, от него часть шеи покрывается мурашками и стынет кровь в жилах. Сейчас перед Чонгуком не его Хосок. И даже не тот демон, кого он встретил на площади дворца. Перед ним — Алый Лис. В своей истинной, пугающей ипостаси. — Думаешь, я изменюсь только потому, что ты этого хочешь? Все внутри Чонгука трепещет, когда Хосок, не мигая, впивается в него взглядом. Но все же юноша продолжает смотреть в его полыхающие глаза. — Я не прошу тебя меняться, — он произносит тише, но не отводит взгляда от чужого лица. — Я прошу, чтобы ты не лгал самому себе. Эта девушка, — зрачки Хосока опасно сужаются, но Чонгук продолжает, чувствуя как ходит на грани. — Я знаю, что она враг. Но посмотри на неё, Хосок, она ведь словно испуганный ребёнок и я не верю, что ты способен забрать ее жизнь. — Хватит, — Хосок берет его за локоть, и даже сквозь ткань рубашки прикосновение мужчины горит на коже Чонгука. Он не успевает осознать, что происходит, когда тело охватывает знакомое головокружение, а земля пропадает из-под ног. Открывая глаза мгновением позже, юноша осознаёт: место, куда перенёс их Хосок, далеко за границами Туманного Предела. Разруха, серость и смерть, — мелькает первая мысль в его голове. Вокруг, куда ни глянь, скелеты покорёженных строений да выжженная, безжизненная земля. И густой туман, стелющийся по земле подобно блеклой простыне. — Знаешь, почему я привел тебя сюда, Чонгук? — раздаётся позади голос альфы, шум приближающихся шагов которого сопровождает гулкий хруст. — Это моё наследие. Наследие настоящего меня. Чонгук замирает, не оборачиваясь. — Я до сих пор слышу крики, — невозмутимо продолжает Хосок. — Чувствую тепло их крови на своих руках и запах гари. Но я не жалею, и знаешь почему? Рука Хосока оборачивается вокруг его талии, а горячее дыхание мужчины опаляет шею. — Потому что я мстил, — едва слышно произносит Чон. — Я с удовольствием смотрел, как эти мрази, убившие мою семью, сгорали заживо, как вопили и молили о пощаде, а после о смерти. Я не щадил никого, Чонгук. И мне не жаль. Хосок слышит чужой, ускорившийся пульс и чувствует бурлящие под кожей эмоции омеги. Оттолкни меня. Накричи на меня. Скажи, что я монстр. Хосок теряет контроль. Он сыплется сквозь пальцы, что даже крупиц не поймать, но на этот раз Чон даже не старается сдерживать себя. Он зол. Он взбудоражен. И ощущение Чонгука в его руках, так близко, тело к телу, не сравнится ни с чем другим. Слишком опасная смесь чувств — один лёгкий всполох и все вокруг окажется объятым огненным океаном. — Прости. Ответное прикосновение Чонгука к его руке и его твёрдый, ни на миг не дрогнувший голос, отрезвляют. — Прости, — повторяет тише Чонгук, застывая в его руках. — Из-за меня тебе пришлось вновь пережить это. Крики близких. Смерть. Одиночество. — Ты разве не услышал меня?! — Хосок разворачивает его к себе, встряхивая за плечи и глядя в чужие глаза. — Не понял, что я совершал? На что я способен?! — Я услышал, — не моргая, смотрит на него юноша. «Почему он так бледен?» — проносится вскользь мысль на периферии сознания. — «Почему он пахнет кровью?» — Я это знаю. Я не оправдываю тебя, ты совершал ужасные вещи. Но и не мне тебя судить. Я не знаю, каково это, потерять родных — их не стало, когда мать продала меня. Чонгук зажмуривает веки, делая глубокий вдох. — И я действительно не знаю всего тебя, Хосок. — Ты- — У меня ведь не было возможности узнать. Чонгук борется с тошнотой и чудовищной слабостью, что заставляет мысли путаться, старается игнорировать нарастающую в груди боль, но даже его выносливости для этого недостаточно. Похоже, он все-таки достиг своего предела. — Чонгук! — доносится до него голос Хосока, который кажется иным. Как и его встревоженный и до боли знакомый взгляд — последнее, за что Чонгук успевает зацепиться в расплывающимся от боли мире. Хосок ловит оседающее тело Чонгука до того, как оно касается земли. Он остекленело смотрит на бледное лицо омеги, потерявшего сознание в его руках, и ощущает, как тело сковывает паника и раздирающее сердце чувство страха. — Чонгук! — повторяет Хосок, с глаз которого впервые за последние дни спадает пелена ярости и злости. — Чонгук! Приди в себя! Хосок не знает, что происходит. Весь его мир суживается до ощущения бессознательного тела Чонгука в его руках, до шелеста его тихого дыхания и замедленного сердцебиения. И всё внутри покрывается изморосью, когда он видит, как из уголка приоткрытых губ принимается стекать тонкая струйка крови — неестественно-яркая по сравнению с болезненным тоном его кожи. Нет. Этого не может быть. Это невозможно. Но Хосок ощущает его. Железный запах, будто бы въевшийся в кожу омеги. Тот самый запах, который Хосок чувствовал в их первую с Чонгуком встречу и который должен был навсегда исчезнуть после проведенного связывающего их ритуала. Нет. Страшная, холодящая кровь догадка становится правдой, когда Хосок понимает, что его исцеляющая магия на это не действует. — Лекаря! Сейчас же! Хосок не помнит, как, подхватив крепче бессознательное тело Чонгука, переносит их обратно в Туманный Предел. Вместе с паникой и гнетущим осознанием вины за то, что он — из всех людей — не уследил, не уберёг дорогого человека из-за собственных эгоистичных чувств, в нем бьется лишь одна отчаянная мысль: я не могу его потерять.