Break your heart

«Он лишь разобьет тебе сердце», — говорили люди, качая головами, когда замечали, как Барри смотрит на Оливера Куина — живое олицетворение его кумиров-супергероев, обаятельного миллиардера, снимающего лучших моделей мира щелчком пальцев. Барри и сам это прекрасно понимал. Он понимал это, когда Оливер просто так приезжал к нему в Централ-Сити, чтобы выпить кофе. Он видел это в каждом его жесте — даже несмотря на пятилетний ад и ежедневные тренировки, мужчина еще сохранил свои манеры Дон Жуана, то и дело проскальзывающие у него вкупе с обаятельной улыбкой и теплым взглядом. Он слышал это между словами в каждой фразе, которую Оливер говорил ему, словно они обсуждали не защиту своих городов, а несчастного Барри и его хрупкое сердце, которое он не спешил спасать и защищать, несмотря на свое супергеройское призвание. Ему нравилось думать, что его это не коснется. Пусть даже он знал, что ошибается. ~ «Он лишь разобьет твое сердце», — говорили Диггл и Фелисити, и у Барри не было никаких причин им не верить; в конце концов, это ведь Фелисити мучилась столько лет от неразделенной любви к Оливеру, который, сделав шаг вперед, тут же сдал назад. Разве она не права? Кому, как не Фелисити, знать об этом? А Барри тянуло к нему. Ужасно сильно. Тянуло с причиной и без: помощь с метачеловеком, сотрудничество, дружеский совет, просто повидать и посмотреть, как упорно Оливер тренируется каждый день, чтобы ночью выходить на улицы города и защищать их. Тянуло быть рядом. И верить, что все обойдется. ~ «Он разобьет мне сердце», — говорил себе Барри, глядя, как Оливер уверенно выпускает стрелы в теннисные мячи, «так же легко.» И продолжал искать предлоги, чтобы побыть с ним подольше. Чтобы вытащить его на улицу. Прогуляться. Выпить кофе, глядя, как словно бы лениво Оливер — Олли — убирает руки в карманы джинсов, не застегнув черную, кожаную куртку, сидевшую в обтяжку на его накаченных руках. Чертова куртка. Чертовы руки. Чертов идеальный Оливер. Барри даже пытался копировать его. Убирал руки в карманы, оставлял курточку — не кожаную, правда, джинсовую — расстегнутой, пытался идти так же медленно, но не выдерживал. В каждом движении Оливера даже днем сквозила грация хищника на охоте, в то время как Барри все время куда-то спешил — эта спешка уже стала его привычкой и нарушала как негладкий, неспокойно скопированный образ Оливера, так и все стремления Барри скрывать свои чувства: когда он торопился — а торопился он всегда — все легко можно было прочесть по его лицу. И он никогда не умел это скрывать. ~ «Он разобьет мне сердце», — с тоской думал Барри, когда Оливер, замирая вдруг, всматривался в его лицо так, словно знал о нем что-то; и Барри сразу хотелось отвести взгляд и убежать от него со всей своей скоростью. И когда он терялся вот так, ему еще сильнее казалось, что он выдает себя с головой и своими реакциями; и тем, как опускает глаза; и тем, как нервно спрашивает «что?» в ответ на внимательный взгляд; и тем, как недоверчиво смотрит на мягкую и немного задумчивую улыбку Оливера, будто бы обращенную к его мыслям. «Ничего.» Ни-че-го. Если бы у Оливера был сверхслух, он бы услышал, как сердце Барри в этот момент останавливается; впрочем, его оглушительные удары наверняка можно было услышать и без сверхслуха — так думал и чувствовал, по меньшей мере, сам Барри, когда от волнения стучало в висках. «Ты в порядке?» «В полном.» Он приносил Оливеру кофе, и ему казалось, что на стаканчике вместо имени написано «ты лишь разобьешь мне сердце». Он повторял это как мантру и все равно тянулся к Оливеру — Олли — словно пытался поспорить с собой же, доказать, что он не сможет причинить ему боль. Как уже однажды не причинил Фелисити. Ведь он же супергерой. ~ «Он лишь разобьет тебе сердце», — говорил Джо, никогда не желавший ему зла и по-отцовски заботящийся о нем. Для Джо Барри навсегда останется ребенком, и желание уберечь его никуда не пропадет, совершенно неважно, будет угрозой Оливер или кто-то другой; будет под угрозой жизнь Барри или всего лишь его сердце, которое он так не спешил защищать. Что, в общем-то, одно и то же — думал Барри, ощущая, как сбивается пульс, когда Оливер, словно бы почувствовав, перехватывал его взгляд на тренировках, прогулках, в кафе и еще миллионе мест, когда Барри был уверен, что рассматривает Оливера незаметно для мужчины. Кому, как не родителю Джо, ощущать надвигающуюся на его ребенка беду? А Барри нетерпеливо кивал, соглашаясь, и вслепую искал номер Оливера в телефоне, даже не зная, зачем звонит ему. «Чтобы услышать, как ты разобьешь мне сердце в очередной раз», — отвечал себе Барри, прислоняя телефон к уху. «Только и всего.» ~ Они вместе тренировались, пили кофе в перерывах, гуляли и даже иногда говорили на сторонние темы, и Оливер вдруг начал тепло улыбаться, встречая у дверей клуба Барри, которому не терпелось провести с ним день. Приблизить момент, когда все перевернется. «Он лишь разобьет тебе сердце», — говорила Айрис. «Так же, как уже однажды разбила ты», — соглашался Барри. ~ За несколько месяцев его жизнь полностью закрутилась вокруг Оливера. Все, что он делал — он делал для него; все, что видел и слышал — пересказывал ему; все, куда он стремился — это к нему. Все замкнулось на Оливере. Все свелось к молчанию, в котором Барри наблюдал за ним, якобы набираясь опыта, а на деле размышляя о том, что он будет делать, когда Оливер почувствует неладное или перехватит один из тех взглядов, которым Барри смотрел на него во время тренировки, надеясь, что он просто сможет всегда быть рядом, если Оливеру — Олли — будет грозить опасность; и тогда ему просто не понадобятся все эти опасные приемы. Со стороны он видел, что в этих приемах Оливер оставляет незащищенными шею и спину, и он отчаянно надеялся, что просто сможет прикрыть его, оказаться со своей суперскоростью в нужное время рядом. И Барри совершенно не защищал свое сердце. Он настолько сосредоточился на Оливере, что перестал защищаться, следить за собой и прикрывать свою спину, и Оливер все чаще задевал его на тренировках. Он, конечно, пытался допытываться первое время, что с ним происходит, но так ничего и не узнал, и на смену словам пришли подозрения. И теперь уже Барри ловил на себе странные взгляды, которым не придавал значения, пока на одной из прогулок Оливер вдруг не вытащил руки из карманов и не остановил бодро идущего рядом Барри за руку. В тот момент они оба поняли. Оливер — что угадал; Барри — что он знает. Его как будто бы ударило током. И мир начал рушиться на части так же, как его сердце, о котором его все предупреждали. Он даже не представлял, что он на самом деле такой хрупкий. Как так, ведь он же супергерой. Как Олли. Оливер говорил о том, что он опасен для Барри — и Джо, и доктор Уэллс подтвердят, что мужчина оказывает на него слишком большое влияние уже как друг и учитель, и Барри не следует идти на поводу у своих чувств. Оливер деликатно умолчал о том, что лучше бы ему вообще о них забыть — кто, как не Оливер, знает, что чувства не выбросишь на помойку, будто мусор, — но намекнул на это. Барри думал, что он просто недостаточно хорош для него. Оливер с грустной и мягкой улыбкой — слишком мягкой для него, но привычно грустной, — сказал, что если они сблизятся еще, он сломает Барри. Он, — заметил Олли, — всегда ломает то, к чему прикасается. Кому, как не Фелисити, знать об этом? «Держись от меня подальше», — сказал Оливер, привлекая его к себе. — «В противном случае, я лишь раню тебя снова.» Оливер не захотел или не смог упомянуть, что боль от стрел не пойдет ни в какое сравнение с тем, что он может причинить Барри случайно, не желая этого на самом деле; просто потому, что, возможно, эта способность разрушать все, что ты любишь, передается по воздуху на том проклятом острове, будто вирус. Зато Оливер знал, что Барри не согласится с ним. Этот ребенок упрям, — сказал как-то он Дигглу. — До смерти будет защищать то, что любит, даже если неправ. Только Оливеру не нужно, чтобы его защищали — так самозабвенно и уверенно, как только Барри умеет со своим даром видеть в людях добро. Так же самозабвенно и уверенно, как он любит. И даже сейчас, глядя в глаза Барри — светло-зеленые, лучистые, — Оливер знал, что защита нужна не ему, а от него. С даром видеть добро в людях Барри получил способность слепо влюбляться в тех, кто его чувств не разделяет — так же, как Оливер со способностью разрушать все, что он любит, получил дар оберегать близких на расстоянии. Быть их ангелом-хранителем. Но никогда не касаться их. «Я лишь разобью тебе сердце», — говорил Оливер, целуя его и привлекая к себе за тонкую джинсовую курточку. — «Я лишь раню тебя снова.» Барри поверил во многие необъяснимые вещи, когда стал Флэшем. Но Барри все еще не мог поверить в слова Оливера. «Я разобью тебе сердце, — тихо говорил Оливер, зарываясь лицом в его волосы и обнимая, и Барри дрожал — то ли от холода, то ли близости. — «Я разобью тебе сердце.» И Барри думал, что отдал бы за это тысячу сердец. Но чувствовал он только одно; и оно уже сбилось с ритма, рвано и быстро стуча в его груди; и было уже слишком поздно, чтобы пытаться это изменить. Но оно билось. Все еще. Продолжало. Барри мог слышать его отчетливо. Ритм. Биение. Еще живое. И когда он слышал, он знал наверняка: Оливер никогда не умел врать.