Обратный отсчет

Напряжение поглотило абсолютно весь воздух — в салоне стало нечем дышать. — Леви. — Что? — Останови машину, — это прозвучало как приказ. Или как очень настойчивая просьба. — Где я, по-твоему, сделаю это? — прошипел Леви. Он едва ли слышал собственный голос — сердце оглушительно стучало в ушах подобно обратному отсчету. — Останови машину, — повторил Эрвин. Леви свернул на Блументалштрассе, проехал до Гайсбергерштрассе и, наехав задним колесом на пешеходную часть улицы, встал между двумя «Гольфами». Три. Ближайший фонарь находился в пяти метрах. Ни в одном из окон домов не горел свет. Два. Было темно и громко — Леви слышал, как шумно, через нос дышит Эрвин и как монотонно работает двигатель. Один. — Леви?.. Никогда не встречаться с бывшими — это Леви взял за правило очень давно. Случайных встреч он тоже старался избегать, потому что даже они оставляли в душе неприятный осадок, а в голове — ворох воспоминаний. И в случае с Эрвином все закончилось бы быстро и безболезненно. Если бы вообще началось. Однако было одно усложняющее обстоятельство — общие друзья. Пожалуй, не встречаться с друзьями друзей тоже стоило возвести в ранг непреложного правила. Майк позвонил неделю назад и пригласил на свой день рождения — маленькое уютное празднество в его квартире в компании самых близких людей. Эрвин, конечно же, являлся одним из них. Леви прикрыл глаза и безнадежно подумал, что будет последним засранцем, если откажется пойти только из-за нежелания пересекаться с Эрвином. Тридцать лет исполняется один раз в жизни, и он, не давая себе времени на раздумья, тут же нарочито добродушно сказал: «Конечно, Майк. Во сколько?» В восемь вечера все были в сборе. Здесь присутствовали старые университетские друзья Майка, которых Леви ни тогда, ни сейчас не видел трезвыми, несколько хороших знакомых с работы и их компания «самых близких людей». Звучало это будто название кичливого сингла какой-нибудь инди-группы. Двухкомнатная квартирка Майка отлично вместила всех гостей: кто-то толкался с сигаретой на балконе, парапет которого был увит цветными фонариками, кто-то околачивался у стола с закусками и пуншем, а кто-то устроился в гостиной на полу, потребовав стикеры да ручки. Через полчаса Леви обнаружил, что все приклеили стикеры на лбы и, пьяно улыбаясь, пытаются отгадать, кому загадали какую знаменитость. Более ублюдской игры он и представить не мог. Наслаждаться праздником — или хотя бы терпеть его — мешало то, что Леви натыкался на Эрвина везде, куда бы ни пошел. В довесок к этому он не мог выпить и хоть немного расслабиться, потому что черт дернул его приехать на машине. Дома, пока он собирался, это казалось хорошей идеей: приехать, поздравить Майка, с час пообщаться с друзьями и, не подстраиваясь под расписание переполненного общественного транспорта, уехать с комфортом домой. Теперь же Леви сам себе казался идиотом. Конечно, можно было оставить машину под домом Майка и забрать завтра после обеда — парковка в выходные дни тут была бесплатной, — но Леви из принципа решил придерживаться изначального плана. Ханджи принесла ему банку безалкогольного пива, и они некоторое время стояли в стороне ото всех и вспоминали самый первый день рождения Майка, который праздновали вшестером в клубе. Ханджи тогда вывернула лодыжку, потому что они сломя голову бежали до остановки, чтобы успеть на автобус. Маршрут автобуса пролегал через Нойенхаймер Фельд, поэтому, держа Ханджи под руки, они вышли сразу к клинике. Очень удобно. Казалось, это было вечность назад. Леви давно пришел к выводу: тридцать лет — это когда ты возвращаешься к событиям прошлого не потому, что тебя тянет в прошлое, а потому, что это единственный отрезок жизни, в который действительно что-то происходило. Сейчас же они все погрязли в рутине, и никто уже даже не зовет на помощь. Леви скучающе обводил взглядом столпившихся в комнате гостей: Оруо снова сильно набрал в весе, Петра только и делала, что трепалась о своем двухлетнем сыне и показывала всем желающим и нежелающим его фотографии на телефоне, а Гюнтер каждый разговор начинал с вопроса, проверялся ли его собеседник на рак простаты — «В нашем возрасте это очень-очень важно!» — Майк всем доволен, — сообщил подошедший к ним Эрвин. Леви резко отвернулся и уставился в окно. Оттуда на него взглянуло отражение с унылой физиономией. Умом он прекрасно понимал, что ведет себя как последний мудак, но ничего не мог с этим поделать. — Это хорошо, — сказала Ханджи. — Принести тебе еще пива? Леви похолодел, представив, как Ханджи уходит и он остается с Эрвином наедине. О чем им вообще говорить? Последними словами, которыми он окатил Эрвина, как помоями из ведра, были: «Ты не создан для отношений! Таким эгоистам, как ты, светит всю оставшуюся жизнь вылизывать начальственные дырки и днем дрочить на работу, а вечером — кончать на азиатское гей-порно!» Как сюда приплелось азиатское гей-порно, Леви так и не понял. Просто с языка сорвалось. Так или иначе, после той впечатляющей тирады разговор у них теперь вряд ли будет клеиться. — Нет, не нужно. Спасибо. — Мы тут вспоминали первый день рождения Майка. — Когда ты вывихнула лодыжку? Сомнительное веселье. — Да брось. Не будь занудой. Мне было, конечно, больно, но все же зажило. Леви исподлобья глядел на Эрвина. Тот казался незнакомцем. Слабо верилось, что еще несколько месяцев назад они думали съехаться. Вернее, Леви думал. Мысли Эрвина были по большей части заняты работой. Никто из друзей не знал, что между ними было что-то серьезное. Леви никогда не афишировал свои личные отношения, так что и в этот раз позволил всем теряться в догадках. Майк предполагал, что они просто спят вместе, а Ханджи — что они родственные души и им всегда есть о чем поговорить. Интересно, что Ханджи думает сейчас, когда «родственные души» даже не смотрят друг на друга? Эрвин, за редкими исключениями, заканчивал работать лишь после восьми вечера. Иногда Леви ждал его около офиса на остановке технологического парка, а иногда заманивал к себе домой, обещая сытный ужин. Извечная нехватка у Эрвина времени была не единственной проблемой в их отношениях. Эрвин по-настоящему любил свою работу. С одной стороны, Леви нравилась подобная увлеченность делом — ему самому это было чуждо, — но, с другой стороны, если перед Эрвином стоял выбор добровольно задержаться на работе и разделаться с накопившимися актами или сходить с Леви в кино, то Эрвин всегда выбирал первое. «Давай в другой раз, ладно? Фильм же еще неделю будет идти?» О том, что дело вовсе не в кино, Леви до поры до времени молчал. — Вы как воды в рот набрали! — воскликнула Ханджи. — Извини, — рассеянно улыбнулся Эрвин. — Как у тебя дела в университете? Рассказывай. Даже говорил Эрвин только о работе. О своей или о чужой. Ханджи занимала должность доцента при факультете молекулярной биологии в университете Хайдельберга. — Со следующей недели каникулы. — Не у тебя? — Не у меня, — подтвердила Ханджи. — Но тем лучше. Будет больше времени на работу в лаборатории. Эти туториумы у меня уже в печенках сидят. Эрвин рассмеялся, а Леви постарался до мельчайших подробностей запечатлеть в памяти эту картину: как оголился верхний ряд зубов, сильнее врезались в кожу носогубные складки, а в уголках глаз собрались лучевидные морщинки. И эти ямочки на щеках, которые всегда сводили Леви с ума… Ему определенно не стоило приходить сегодня на день рождения. — Мы закрыли очередной проект на днях, — сказал Эрвин. — Возможно, меня переведут в Берлин. — Что? Правда? — Ханджи всплеснула руками. — На время проведения одной кампании. Я бы ни за что не переехал в Берлин насовсем, ты что! — Да, та еще помойка, — подал голос Леви. Молчать было уже неприлично, и он порадовался, что наконец появилась возможность поддержать разговор. — Я тоже не понимаю, что люди в нем находят, — согласилась Ханджи. — И это очень странно, потому что там как раз место для таких сумасшедших, как ты. — Ах, ты! Что ты сказал?.. — Ханджи цепко схватила его за плечо и начала всей пятерней лохматить волосы. Леви отбивался, приговаривая, какая Ханджи больная. Это разрядило обстановку. Эрвин смотрел на их перепалку, не скрывая легкой улыбки. Стоило Леви высвободиться, как он начал усердно приглаживать взъерошенные волосы. Тридцать лет — далеко не приговор, пока тебя окружают люди, которые не только не воспримут твое дурачество превратно, но и присоединятся к нему. — Я пойду найду Майка, — Ханджи удалилась прежде, чем Леви успел ее остановить. Они остались с Эрвином вдвоем. — Что за проект? — сразу же спросил Леви. Он боялся, что в продолжительном молчании могут родиться запоздалые откровения. — В Берлине. — Кооперация с одним рекрутинговым агентством, — Эрвин неловко крутил в руках банку с пивом. — Звучит любопытно. — Как твоя работа? — Никак. Нормально. Конец месяца, скоро закрытие квартала, — Леви чувствовал, что в нем начинает вскипать злость. На себя. На Эрвина. На ситуацию в целом. Какого черта они говорят о такой херне, если в их предыдущую встречу Леви выплюнул Эрвину в лицо, что тому не светит ничего, кроме дрочки на азиатское гей-порно? Господи, как ему вообще пришло в голову это словосочетание? В любом случае на фоне их последней ссоры весь этот разговор казался чудовищно нелепым. На секунду Леви даже подумал, что, может, не стоит упускать шанса взять те свои слова про гей-порно обратно. И не только их. — Леви, слушай… — тихо и доверительно начал Эрвин. Договорить ему не дал подошедший Майк, который на правах именинника потребовал, чтобы и Эрвин, и Леви сыграли с ним в твистер. Леви стиснул зубы и натянуто улыбнулся — он ненавидел все эти настольные и напольные игры. Майк прекрасно знал это и, скорее всего, просто развлекал себя тем, что принуждал развлекаться других. У него в принципе было извращенное понятие о развлечениях. Например, одним из его хобби была роспись яичных скорлуп. Леви бы описал это занятие прилагательными вроде «кропотливый» или «творческий», но Майк упорно настаивал, что это «весело». Еще он коллекционировал мужские дезодоранты и мог отличить каждый из них по запаху с закрытыми глазами. Другими словами: среди своих друзей к тридцати годам странным хобби не обзавелся только Леви. Если, конечно, таковым не считать вытирание пыли в труднодоступных местах. Игра в твистер всех увлекла. Всех, кроме Леви. Он лихорадочно додумывал, что хотел сказать Эрвин, когда Майк их прервал. Из гущи переплетенных рук, ног и потных туловищ доносилось пыхтение, сдавленные смешки и страдальческие стоны. В одном из раундов Леви обнаружил свою руку, поставленную на красный кружок в опасной близости от паха Эрвина. Тот балансировал животом кверху на двух отведенных назад руках и одной ноге. В голову, как шампанское, ударили неуместные воспоминания… Леви вспыхнул и прорычал Майку, чтобы тот пошевеливался и поскорее крутил гребаную стрелку дальше. Все зашлись смехом. Если бы Леви кто-то спросил, из-за чего они с Эрвином расстались, то сейчас бы он ответил, что из-за его собственной неуверенности, а раньше — что из-за безразличия Эрвина. На следующий день после ссоры Леви все перебирал в уме варианты извинений перед Эрвином и свои ответы на извинения Эрвина — в том, что те последуют, он даже не сомневался. А зря. Телефон молчал, домофон — тоже. Никто не пришел. Если бы только время можно было повернуть вспять… Почему, господи, почему он просто не вызвал Эрвина на серьезный разговор и не выложил все карты вместе с накопившимися претензиями на стол? Неужели все обернулось бы еще хуже, чем теперь? — Твой черед, Эрвин, — радостно воскликнул раскрасневшийся от выпитого вина Майк. — Давай! — Да они сейчас рухнут все вместе, — кричала Петра, фотографируя их с разных ракурсов на телефон. — Вы похожи на Шиву. — Что это? — Буддистское божество, неуч. — Вообще-то, индуистское. — Разве индусы не буддисты? — Вы заткнетесь там уже? У меня рука насмерть затекла, — взвыла Ханджи. После твистера были карты, потом другая настольная игра, а потом кто-то подрался. Около часу ночи половина гостей, зевая и пошатываясь от усталости и хмеля, начала расходиться по домам. Леви все никак не мог выбрать нужный момент, чтобы последовать их примеру. Для себя он решил, что завтра же позвонит Эрвину и, как взрослый человек, назначит тому встречу, на которой извинится за свое поведение. А конкретно, возьмет те свои слова про азиатское гей-порно назад, не то это до конца жизни не даст ему покоя. Вряд ли они с Эрвином по-настоящему помирятся и сделаются добрыми знакомыми, но хотя бы не будет этого неуютного молчания, которое, наверное, сводит с ума их обоих. Леви решил, что станет первым, кто разобьет этот лед. Коротко попрощавшись с Майком и пожелав ему легких отходняков на завтра, Леви выскочил на лестничную площадку. Уже внизу, перед парадной дверью, он достал из пачки сигарету, подкурил и глубоко, с наслаждением затянулся. Изо рта повалил пар, и Леви, поежившись, засунул одну руку в карман. На улице не было ни души. Через приоткрытую балконную дверь доносился голос Майка, требующего перетащить все стулья из гостиной на кухню. Но и он скоро стих, уступив место поразительной тишине. Леви вообразил, что вся улица принадлежит ему, полуночнику. Да что там улица — целый город! Он отчетливо представил, как некто невидимый щелкает затвором фотоаппарата, и этот миг спокойствия и гармонии запечатлевается навсегда. Возможно, получившаяся фотокарточка вышла бы отличной иллюстрацией к тому самому синглу про «самых близких людей». Особенно, если невидимый фотограф успел бы поймать в кадр вышедшего через парадную дверь Эрвина. Леви поперхнулся воздухом и тут же сделал два шага в сторону. — Ох, ты еще не ушел? Леви ничего не сказал. Только развел руками. Ответ был очевиден. — По-моему, все прошло хорошо. Как считаешь? — Эрвин говорил с наигранной доброжелательностью. Как же Леви хотел схватить его за грудки, приподнять над землей и вытрясти из него хоть одно искреннее, настоящее — может, даже грубое — слово. — Да. — Что ж… Леви поднял взгляд от тротуара и впервые за весь вечер посмотрел на Эрвина без неловкости. Тот был одет в свое классическое зимнее пальто с отложным воротником. Шея была наспех обмотана светло-серым шарфом. Леви неожиданно вспомнил, как много раз тянул Эрвина за этот самый шарф с порога в спальню, где толкал на постель… А также вспомнил — или осознал, — как много раз молчал, когда нужно было говорить, и говорил, когда лучше было бы молчать. Все с самого начала шло по-идиотски, и кульминацией этого идиотизма стала сегодняшняя вечеринка, на которой они не придумали ничего лучше, чем притворяться, что ничего не произошло. — Я, наверное, пойду, — Эрвин приподнял воротник пальто. — Тебя подвезти? — Если не трудно, — мгновенно ответил он. Напряжение поглотило весь воздух — в салоне стало нечем дышать. Леви совершенно не понимал, как собирался говорить с Эрвином, если единственное желание, которое вспыхнуло в мозгу, стоило им оказаться вдвоем в машине, было непристойного характера. — Леви. — Что? — Останови машину, — это прозвучало как приказ. Или как очень настойчивая просьба. — Где я, по-твоему, сделаю это? — прошипел Леви. Он едва ли слышал собственный голос — сердце оглушительно стучало в ушах подобно обратному отсчету. Он должен был начать говорить. Должен был извиниться и, может, уже потом… — Останови машину, — повторил Эрвин. Три. Было темно. Два. И громко. Один. — Леви?.. Он правда собирался заговорить, он даже открыл рот, чтобы выдавить из себя вступительное «итак», но чужие руки самым бесцеремонным образом обхватили его лицо и дернули вперед. Леви на секунду потерял равновесие, от души чертыхнулся. В довершение они с Эрвином, пахнущим алкоголем и нетерпением, больно стукнулись зубами, на что тот издал какой-то неподдельно разочарованный стон, словно поцеловать Леви было ему сейчас жизненно необходимо. Не дожидаясь особого приглашения, Леви перебрался с водительского сиденья к Эрвину на бедра, в процессе ударившись головой о потолок. Эрвин целовал его как никогда до этого — упоительно и глубоко. Леви не подозревал, что он так умеет. В плотских утехах они оба всегда были сдержаны. Все происходило словно во сне. Эрвин поставил машину на ручник — Леви, конечно же, и думать забыл о правилах безопасного секса в транспортном средстве, — а затем на ощупь нашел боковой рычаг. Сиденье стремительно опустилось вниз. Леви вплел одну руку Эрвину в волосы, массируя затылок, а вторую втиснул между их телами и положил тому на промежность — даже через пальто и свитер он чувствовал, какой Эрвин твердый. И от этого напрочь сорвало все тормоза. — Снимай все нахрен, — прорычал он Эрвину в губы и отстранился, чтобы стащить с себя куртку. Через мгновение та приземлилась на заднее сиденье. Эрвин гладил его по спине, а затем, подобравшись к кромке брюк и оттянув в сторону ремень, скользнул пальцами внутрь. — Нет, стой, я… — Леви проклял свою недальновидность, — я не подготовлен. Давай так… — Я очень хочу тебя трахнуть, — отозвался Эрвин. Голос был низкий и густой. От него по телу прошла дрожь, и Леви позволил себе представить, как Эрвин отсасывает ему, параллельно трахая тремя пальцами… а потом заставляет опуститься на свой член и удовлетворить его. И все это в машине. Боже. — Черт… — простонал Леви, расправляясь с ширинкой Эрвина. — Если бы мы были дома, я бы разложил тебя на столе, развел ноги в стороны и… — На столе? — переспросил Леви и ухмыльнулся. У Эрвина в голове были заперты очень неожиданные фантазии. Недолго думая, Леви продолжил игру: — Если бы мы были дома, я бы поставил тебя раком, выпорол и вылизал с ног до головы… — Да? А потом?.. Было чертовски неудобно — мешала одежда, ограниченность пространства и недостаток кислорода. Окна запотели. Сделалось невообразимо жарко: у Леви кружилась голова, пот застилал глаза и бежал по спине. Одной рукой он упирался Эрвину в грудь, а второй надрачивал оба их члена. Эрвин подавался бедрами вперед и сорвано дышал. Руками он мял задницу Леви — через белье поглаживал и надавливал на его дырку, еще сильнее распаляя общую похоть. — А потом… — от мутящего рассудок возбуждения у Леви больше не было слов. Желание — почувствовать Эрвина внутри, сделать тому невыносимо приятно и заставить кончить с собственным именем на губах — грозило перелиться через край. Казалось, что еще немного, и он свихнется. — А потом я бы сам присунул тебе. — Мне? — тяжело дыша повторил Эрвин. На губах у него заиграла беззлобная усмешка. — Да. А ты бы, ах… — Леви ощутил, что вот-вот кончит. Эрвин положил свою руку поверх его, заставляя обхватить члены еще крепче, и задал быстрый темп. — А ты бы хныкал и просил меня разрешить тебе кончить… Последнее слово перешло в стон, и Леви, уткнувшись Эрвину в предплечье и прикусив его кожу через свитер, задрожал в оргазме. Эрвину хватило пары движений, и вскоре они оба — потные и помятые — приходили в себя, пытаясь отдышаться от удовольствия. Леви наполовину открыл водительское окно. В салон сразу ворвался свежий холодный воздух, выветривая тяжелый запах секса. Спермой была вымазана почти вся их одежда, но Леви не позволил себе скривиться от отвращения. Этот секс, если за таковой можно считать старую добрую дрочку, без сомнений стоил всего: и свитера Эрвина, и рубашки Леви, и боксеров, и даже их ссоры. Если примирение всегда будет таким, то Леви готов предрекать Эрвину жизнь в компании азиатского гей-порно каждый месяц. Сраженный облегчением, что все более или менее разрешилось, он рассмеялся, откинув голову на сиденье. — Что? — спросил Эрвин. — Ничего. — Подкинешь меня до дома? — Что? — Что? — удивился Эрвин. Глядя в зеркало заднего вида, он приглаживал всклокоченные волосы. — Ты, вроде, говорил что-то про «разложить на столе». Обещаю приготовить нам с утра завтрак. Как тебе такой вариант? — Леви постарался придать голосу толику самоуверенности. — Звучит неплохо, но… — Но?.. — у Леви внутри все похолодело. Неужели у Эрвина кто-то появился? Или страсть, которой они только что так самозабвенно предавались, вовсе не означала примирение?.. Или, может, снова его проклятая работа?.. — У меня нет сменной одежды и зубной щетки. — Ты издеваешься? — Нет. — Что ж, — хмыкнул Леви, — если это все, что тебя останавливает, то обещаю помимо завтрака обеспечить тебя и тем, и другим. — Отлично. Иди сюда… Я правда скучал и… Эрвин не договорил. Просто положил руку поверх его, лежащей на коробке передач, и мягко потянул на себя. Забрался пальцами в рукав, нежно погладил запястье. На этот раз поцелуй вышел медленным и осторожным. Прикрыв от наслаждения глаза, Леви представил, как после настоящего секса у него в квартире, перед сном, прильнет к Эрвину под одеялом всем телом и прошепчет ему в самое ухо извинения за те слова про гей-порно и начальственные дырки. Хотя что-то подсказывало ему, что Эрвин их и вовсе не помнит.