Под землёй

      Сколько эльфа ни корми — он всё в лес смотрит. А если не кормить, так иначе как в лесу его и не сыщешь. Роше поудобнее перехватил дорожную сумку и свернул на лесную тропу.       Почти год гнусного поиска беспокойно болтался за плечами.       Цель, если верить источнику, была уже непозволительно близко, и пробираться сквозь густые дебри стало категорически невыносимо. Сон и отдых оказываются всё менее сговорчивыми компаньонами, породистая кобыла, разделившая с ним дорогу, сгинула пару недель назад. В тот день ему очень повезло.       Когда стрелы превращают лошадиную задницу в подушечку для иголок, целятся, как правило, не в неё.       И чтоб он сдох, если какой-то недобитый, недоусмирённый эльфский выродок прикончит его раньше, чем он сам доберётся до Йорвета. Нет, так дела не делаются.       Человек упорно следует неуловимой тропке, пока чаща не расступается прямо под сапогами: вот и приехали.

***

      Роше ничуть не удивлён тому, что его находят несколько раньше, чем находит он. Голос, которого не приходилось слышать вот уже несколько лет, ничуть не изменился, всё такой же надменный и обманчиво ровный.       — Нам не о чем говорить. Уходи.       — Если я и понимаю что-то в таких заносчивых стариках как ты, так это то, что вы куда более любопытны, чем хотите казаться. — Роше выходит на поляну, осматриваясь по сторонам. — Прости, но я не вижу тысячелетнего тлена в твоих… твоём глазу.       — Много ты знаешь, dh`oine, — громко отвечает эльф, но тон его сохраняет спокойствие, — я взял это место для уединения, которого вы даже не поймёте. И ты последний, кого я хотел бы лицезреть на своей земле. Оставь меня.       — А то что? — Внезапная улыбка озаряет путника, словно солнце. — Небось, нашпигуешь меня стрелами?       Фигура старого противника перехватывает лук, и силуэт едва колышется, будто бы сливаясь с растительностью. Бес, леший, маленький лесной бог. Человек уже и забыл, каким по-животному пугающим тот может быть. Пугающим для кого-то, только не для него.       — Могу поклясться, так оно и есть, dh`oine. В том не будет чести, ибо ты даже не успеешь достать оружие. Но и честь мою оценивать здесь некому.       Будто бы в подтверждение словам эльфа вдалеке зашумели деревья. Роше не сдаётся:       — Да чем я тебе не угодил? Все дело в шапероне, да? — Он проходится пятернёй по коротким волосам. — Это из-за него я стал пугалом беличьих сказок? Бьюсь об заклад, что ты даже не сразу меня узнал в таком виде.       Одетый в простую стёганую куртку и плащ, Вернон расстался не только с формой Темерии, но и с бессменным головным убором, таким узнаваемым его врагами. Безусловно, в его словах была лишь доля шутки, и эльф на секунду усомнился в остроте своего хвалёного зрения. Впрочем, оппоненту об этом знать совсем не обязательно.       — Я почуял смрад твоих мыслей, которые ты носишь в себе. Они кричат о твоём приближении задолго до того, как ты появишься. Ни новые тряпки, ни слова не помогут скрыть твоё естество.       — Ладно, ладно. — После короткого примирительного жеста меч и арбалет Роше с шорохом падают в листву. — Просто пригласи меня в гости, — говорит он, — есть одно предложение.       Что-то он в эльфах да понимает.

***

      Предающийся затворничеству Йорвет в одночасье испытал целую бурю эмоций, и отрицать это было бы глупо. С одной стороны, побеседовать хотя бы с кем-то казалось не такой уж плохой идеей, однако сама мысль о том, чтобы сесть за стол с Верноном Роше, выглядела абсолютной дичью. Перед мысленным взором возник и так же быстро рассеялся образ павшей в бою Саскии, пылающая долина Понтара, краснолюдские самоцветы, целыми сундуками вывозимые из Аэдирна в пользу грабящих его народ людей. Эльф был почти уверен, что Роше — не один из тех, кто приложил к этому свою руку, но по непонятной причине именно его лицо призывало к жизни все самые худшие воспоминания. Казалось, даже голодное детство, утонувшее более сотни лет назад, тоже было на совести этого человека, даже не родившегося на тот момент. Йорвет нахмурился, отгоняя одолевшие его чувства.       Он не стал приглашать к огню, однако с его молчаливого попустительства путник устроился сам. Снял заплечную сумку, вытряхивая из неё увесистый мешок и тугой кошель, полный звонких монет, вероятно, оренов.       На слабом утреннем костре томилось мясо с юшкой.       — Это тебе, — произнёс человек, подталкивая добро в сторону эльфа. Тот был более, чем озадачен, однако виду не подавал.       — Я не возьму ничего твоего, — ответил он серьёзно.       — Ты даже не спросил, что там. — Вернон ловко развязал мешок, ныряя рукой в содержимое. — Это орехи. Ты, должно быть, тут кору грызёшь.       Роше не выглядел смущённым ни на йоту, хоть даже сам Йорвет, представив себя на его месте, не смог бы держаться столь непринуждённо. Какую игру затеял этот вероломный человек? Орехи невыносимо пахли даже на расстоянии, и эльфу пришлось сознательно игнорировать соблазнительный аромат.       — Я разных набрал, не знал, какие ты любишь, — как ни в чём не бывало продолжил Роше. — И это не подарок, а справедливая плата, так что полагаю, ты не откажешься. И вообще, — он ткнул пальцем на пёстрый кушак эльфа, — с каких это пор ты не берёшь чужого?       Признаться, вещицы, снятые с врагов, пользовались любовью большинства скоя`таэлей, и Йорвет не был исключением. Ушедшему от мира и борьбы, обретшему и потерявшему надежду эльфу только эти яркие вещи и напоминали о том, кем он когда-то был. Облачиться во что-то более лёгкое и практичное не поднималась рука, ведь ты не сломлен до тех пор, пока к тяжести твоего тела добавляется тяжесть твоей кольчуги, а потёртые трофеи, некогда вызывавшие в соплеменниках суеверный трепет, нет-нет, да и сверкнут где-нибудь в лучах закатного солнца.       — Ты испытываешь моё терпение, Роше.       — Я не отниму много времени. Думаю, завтра меня уже здесь не будет. — Вернон переполз на колени, склоняясь перед котелком. «А ведь эльфятина имеет обширный опыт в приготовлении супа из нихера» — подумалось ему. Ветер чуть изменил направление, и лицо резко обдало горячим, благостным ароматом. Путник и забыл уж, когда в последний раз баловал себя чем-то подобным — поначалу ленился, а затем бросил всё лишнее снаряжение там же, где перерезал раненой лошади горло. Мысли о еде поистине ломают волю — порой они заставляют позабыть обо всём на свете.       Йорвет решил хранить молчание, давая гостю возможность самому высказаться желанным образом. Не то чтобы любопытство было чуждо ему, но эльф понимал, насколько тщетным может быть давление на оппонента. Такого же упёртого, как и он сам.       — У тебя есть ещё ложка? — спросил Вернон.       Вместо ответа Йорвет отошёл от кострища, скрываясь за кустами, а через некоторое время вернулся с нужным предметом в руках. Деревянную ложку он нехотя передал гостю, протягивая над котлом.       С места дислокации Роше не было видно ни домика, ни убежища на дереве, так что он решил подтвердить свою догадку:       — Ты что там нору вырыл, старый лис? — Впрочем, звучало это почти без издёвки.       — Землянка — не нора, человек. В ней можно переждать любую погоду куда с большим удобством, чем ты можешь представить. — Эльф зачерпнул немного еды, пробуя на вкус. Гость решил не отставать и тоже полез ложкой прямо туда.       — Повсеместно ходят слухи, будто ты мёртв, а вместо этого сидишь здесь в одно лицо, наслаждаясь сомнительными удобствами? — Роше хмыкнул. — Скажи мне, куда подевался тот бешеный нелюдь, от одного имени которого темерские новобранцы ссались в штаны? Мм, а супчик твой хорош…       Видят боги, Йорвет готов был сдержать все свои порывы и выслушать ненавистного dh`oine, по каким-то причинам свалившегося ему на голову. Однако тот своими словами лишил его всякого выбора. Слитным движением эльф перемахнул через костёр, опрокинув человека на спину, и взял в захват, усевшись на него верхом. От неожиданного нападения Роше часто задышал, сердце колотилось, как безумное, призывая хозяина к собственному спасению, но тот оставался глух к трепыханию глупого органа. А через каких-то пару секунд и противник понял, отчего побороть его вышло так легко: он попросту не сопротивлялся.       — Я этого не планировал, — прохрипел темерец, чувствуя, как чужие руки лишают его дыхания. — Возьми, там, за пазухой.       Йорвет не долго находится в замешательстве, и ощущая очевидное превосходство, его хватка благосклонно слабеет. Под отворотом свободной куртки пальцы наталкиваются на рукоять кинжала, крепко сидящего в ножнах. Вытащить его на свет вместе со сбруей не получается, так что эльф достаёт лишь оголённый клинок.       Внезапная догадка вспыхивает в разгорячённом мозгу, не вызывая ничего, кроме разочарования. Возникшая было злость размывается и медленно гаснет, сменяясь гадливой серостью, и по мере того, как все элементы мозаики возвращаются на свои места, цельная картина сдавливает до тошноты. Ни распростёртый под Йорветом соперник, ни восхитительно сбалансированное оружие в ладони не приносят должного удовлетворения.       Йорвет честно пытается смотреть Вернону в глаза, но взгляд то и дело соскальзывает, словно овеянный мороком. Куда угодно: на мелкий шрам на подбородке, на истлевший дубовый лист возле воротника, на призывно поблёскивающее остриё ладного клинка.       — Как долго ты меня искал? — наконец спрашивает эльф.       — Десять месяцев. Может, немного дольше.       — И что, ты был уверен, что я помогу тебе с этим? Не было другой возможности, Роше?       Человек ловит себя на мысли, что его имя сейчас хуже, чем ругательство. Йорвету, преодолевшему неловкое отвращение то ли к собеседнику, то ли к себе, удаётся сцепиться с ним взглядом. В чужих глазах так мало, на самом деле, чужого: по большей части в них отражаешься только ты сам.       И это невыносимо.       — Самому — значит скурвиться вкрай, а никому, кроме тебя, я такое доверить не могу.       Пересохший рот Вернона всё ещё коротко и неглубоко хватает воздух, застывшие черным хрусталём очи почти не мигают. Понимая, как скоро всё может закончиться, его разрывает между потребностью ловить момент и необходимостью соблюдать бездействие. Кажется, лишь на секунду прикрой глаза, только моргни — как всё проморгаешь и жизнь твоя оборвётся. Там, на самом дне, упокоятся мятежные мысли, принося бесчувственную отраду. Ни мёртвого короля, ни вырезанных, как скот, товарищей, ни выжженной лучами чёрного солнца Темерии — ничего из этого не будет на дне.       — Слушай, Йор…– Вернон не успевает договорить, его приоткрытые губы размыкают его же кинжалом, самым кончиком касаясь языка. В таком положении невозможно отвернуться или хоть как-то защитить себя — даже если бы он посчитал нужным.       — Ничего не делается даром, ты же знаешь. — Выражение эльфского лица становится невозможно прочесть. В неподвижных чертах едва уловимы лишь досада да отблески хищной чувственности, так неосторожно пробуждённой самим человеком.       — Могу ли я получить плату наперёд? — вслух размышляет скоя`таэль. Роше всё равно не имеет возможности ответить, потому лезвие в руке человекоубийцы перетекает к шее, а его место занимает живое, почти горячее прикосновение чужих пальцев.       «Как странно, — думает Йорвет, — кем бы ни был эльф или человек, мужчина или женщина, ребёнок или старик — губы всегда остаются одинаково мягкими. Этой части тела совершенно плевать на жизнь, которую они ведут, равно как и на то, чем она закончится».       Продолжая изучать кожу через обострившееся осязание, эльф зачарованно гладит беззащитное лицо. Трудно поверить, но этот тип некогда был самым опасным его противником, самым коварным, совершенным в своей непредсказуемости орудием геноцида. Было время, он видел безжалостную фигуру в предрассветных кошмарах, редких, но вполне взаимных отвратительных снах. Сдавшийся ему на милость, казалось, предлагал в точности то, чего ранее желал от него сам Йорвет, но кинжал никак не мог рассечь даже верхние слои кожи.       Эльфу не единожды приходилось проводить допросы, после которых очень трудно смыть с себя кровь, но получить от этого удовольствие перепало всего пару раз. Роше не мог поделиться с ним ценной информацией, а пытать его ради забавы почему-то не хотелось.       Отпустить его он также был не в состоянии.       — Что ты делаешь? — подал голос темерец. Как всегда не к месту.       — Ничего, — отвечают ему, свободной рукой расстёгивая его одежды. Вернон внимательно посмотрел на эльфа, пытаясь уловить его настроение.       Раздавленный жизнью, но всё ещё живой, он осознал всю жалкость своего положения, однако в то же время удивился, как сильно ему удалось запутаться в том, что от него осталось. Прогнившие вехи самоуважения привели его в это забытое всеми богами место не для того, чтобы убить, но для того, чтобы уничтожить. Человек обречённо закрывает глаза.       Расхристанного, но пока одетого, его ощутимо прижимают к земле. Хочется зажмуриться как можно крепче, но на это попросту не хватает воли, и вместо желанной тьмы под закрытыми веками скачут солнечные пятна. Яркие, беззаботные. Где-то неподалёку кружится шмель, Роше едва хватается за случайный образ, как звук пропадает, оставляя его один на один с неумолимой, нависшей над ним фигурой.       Чужие пальцы с силой зарываются в волосы, контрастируя с неспешным, интимным касанием губ. Разбивший тело паралич не позволяет как бы то ни было ответить, но и перечить этому действу тоже не получается.       Горькие, невозможные секунды тянутся вечность, они выжигают дотла и сковывают самое сердце, как будто оно вот-вот остановится и Вернону больше не придётся ни о чём просить. Он чувствует себя заживо похороненным, заколоченным в гробу несчастным, на чью могилу уже успели накидать положенные два метра, а скудные цветы в изголовье всё ещё обманчиво свежи.       Человек ловит себя на том, что его безжизненно раскинутые руки самовольно впились в эльфские бёдра, а ему за это ничего не сделали.       — Ты солгал мне, Роше, — укоризненно шепчет Йорвет, опаляя дыханием. — Ты дал понять, что ищешь смерти, но это не так. Её можно получить, где угодно, нам ли не знать об этом? — эльф замолкает. — Ты ищешь прощения. Все, кто мог бы его тебе дать, либо мертвы, либо проклинают твоё имя. Ты бы предпочёл, чтобы я был первым или вторым?       Йорвет незаметно меняет положение, возможно, чтобы подняться, но человек цепляется за него обеими руками, не осознавая, что делает:       — Ты всегда будешь первым.       Эльф дёргает бровью:       — Да неужели?       Опомнившись, Вернон поддевает пальцем край эльфской кольчуги, добавляя:       — Ты не похож на того, кто сдался.       Изумрудный огонь в глазу Йорвета неуловимо меняется.       — Это не имеет значения, если не осталось, за что бороться. — Он поджал губы. — Это ты, глупый dh`oine, надумал прервать своё существование, потому что у твоей провинции сменился король. Ха. Да для человечества ровным счётом ничего не изменилось. Вот за что я вас ненавижу больше всего. Я считал, что понимаю хотя бы тебя.       — Никто не просил меня понимать, — отвечает Вернон. — Каждый, кто что-то для меня значил, погиб, я не узнаю свой край, не узнаю свой город. Я знаю, в кого мне предстоит превратиться, не имея цели, и я этого не хочу.       Точёное лицо эльфа на секунду искривляется в полуусмешке, начатой, но незавершённой:       — В кого ты можешь превратиться, Роше? Ты an`givare, убийца и палач, у тебя внутри нет ничего святого, а если и есть — мир о том никогда не узнает. Ты такое же чудовище, как и я, с большой вероятностью — намного хуже.       — Что делают чудовища, когда их пути пересекаются? — спрашивает темерец, будто что-то припомнив.       — Убивают друг друга, — не думая отвечает эльф.       — Тогда почему ты всё ещё не убил? И зачем ты меня…       Его снова прерывают:       — Чтобы быть уверенным, что я это сделаю.       Сколько было Вернону в последний раз, когда собственная дерзость била по голове, как темерская ржаная?       — Неубедительно.       Зажатое в руке лезвие давно сползло на траву.       — Йорвет. Я не против.       «Это приглашение, это грёбанное приглашение другому мужику, да ещё и нелюдю, врагу и просто в жопу раненому оленю» — успевает сообразить он, но уже поздно. Йорвет наседает на него с новой силой, голодной, властной, размыкает податливые в эти минуты губы, чтобы плотно и мокро протиснуться дальше, соединяя их двоих в единое целое. Поцелуй старого эльфа неожиданно мягкий, несмотря на обстоятельства, его плавная текучесть навевает мысли о пятнадцатилетней девочке, но, чёрт возьми, ни одна девочка так не сумеет. Чужие пальцы легко проходятся по щекам, затем аккуратно гладят, сплетая причудливый узор между поцелуем и лаской. Упоительный, сладкий. Разве человек мог представить, что нежность способна вызывать боль? Смешанные стоны невольно застревают в горле.       — Йорвет… — Слова даются с трудом и притупляют отчаянное удовольствие, однако Роше уверен, что обязан их озвучить. — Я не знал, что ты такой…       — Какой такой, Роше?       Темерец хочет верить, что ощутил на губах эльфа не оскал, а тень простой безобидной улыбки. Немая, полная противоречия просьба ложится на плечи Йорвета вместе с человечьими ладонями, и те неподъёмным камнем утаскивают его на дно.       Подстёгнутый нежданной близостью эльф удивительно легко распрямляется и поднимает человека за собой. Ноги Роше непривычно путаются, равновесие нарушается, вынуждая хвататься за собеседника, и это вызывает расплавленное чувство стыда. Ещё никогда его не тащили вот так за руку, кропотливо отваживая противные ветки от его лица, а ему никогда не приходилось красть рваные поцелуи, так высоко задирая голову.       До уютной, затемнённой обители рукой подать, но эльф и человек никак не могут до неё добраться: то Йорвет, оглядываясь на спутника, притягивает его к себе, то Вернон одёргивает эльфа и сам подаётся навстречу, затем опять следуя за своим наваждением.       «Раз родила мать, раз и подыхать».       — Это же волчья яма, — выдыхает он между второй и третьей ступенькой. Хлипкая лесенка натужно скрипит, но выдерживает и вес, и неловкость, с которой её используют. В полумраке едва различишь скудное убранство, но этого и не требуется — внизу уже ждут сильные, настойчивые объятия хозяина.       — Ты когда-нибудь попадался в капкан? — Эльф на ощупь прикрывает лаз.       — Ни разу. А ты?       — Было дело. Ступил ногой в охотничьи силки. — На миг почудилось, будто Йорвет стушевался. — Это случилось давно, я был моложе тебя сейчас.       — Кажется, я тоже в капкан залез, — говорит темерец, когда его ощутимо подталкивают на топчан. Йорвет соглашается:       — Сам же сказал, что это волчья яма. Из таких не выбираются, ты знаешь?       — Я на это и не рассчитывал.       Прикосновения неожиданно пропадают и виснет неловкая пауза, будто Роше озвучил нечто недопустимое. За краткий миг он успевает пожалеть о сказанном, исступлённо желая вновь окунуться в завладевший им морок, но воспалённое тело рождает только липкую тревогу.       Йорвет молчит и дышит тоже бесшумно, так что перезвон кольчужных ячеек раскалывает тишину, словно гром. Роше не знает, чего ожидать в следующую секунду, и непроизвольно дёргается от мягкого, обволакивающего касания к своей груди. Он воздевает руки и чувствует, что эльф уже без рубашки, жёсткий, сырой и неистово льнущий. Плеяда разнобойных желаний устремляется во все стороны разом, вновь заглушая голоса сомнений. Ну и пускай.       Близость эльфа похожа на море, со своими приливами и отливами; сдержанные, аккуратные ласки сменяются почти звериной страстью, отпечатываясь на шее, щеках, губах и везде, куда только можно дотянуться. Неприкрытые, прямолинейные. Однако в момент, когда Роше отвечает на них, выплёскивая накопившееся напряжение, возвращая его обратно с удвоенной силой, — Йорвет замирает и едва заметно отстраняется. Его не пытаются подмять под себя, но он находит уместным внести некоторую ясность:       — Это мой дом, Роше. Не стоит злоупотреблять моим гостеприимством. — Колкие поцелуи снова смягчаются, помогая расслабиться. — Твою гордость это не заденет, только если ты сам так не решишь.       — Не думал, что такое случится со мной.       — Глупый dh`oine, — шепчет Йорвет, легко прикусывая за ухо, — с тобой происходит только то, что ты выбрал сам.       — Я тебя не выбирал, — говорит Вернон, тщетно пытаясь откреститься от неизбежного.       — Конечно же, выбирал. — Эльфские объятия размыкаются, чтобы пробраться в штаны и наконец обхватить торчащий колом человеческий член.       И Роше не может. Ни сказать простое «нет», ни выкинуть к чертям мысль о том, что, возможно, эльф понял его желания куда лучше, чем это удалось ему, ни придержать ещё на каких-то пару минут ослепившую его одержимость. «Да, да, я хотел не поебаться перед смертью, а тебя, сучий ты потрох, доволен теперь?» В черепной коробке надрывно скребут кошки, — не на душе, нет. Душа, наивно полагает Вернон, тут вообще ни при чём.       Едва начатые, ритмичные ласки настолько хороши, что он всерьёз опасается испачкать одежду прямо сейчас. Спонтанная попытка раздеться проваливается, но и тут на помощь приходят чужие руки.       — Куда-то торопишься, Вернон Роше?

***

      Где-то высоко над кронами солнце движется к зениту, щедро обливая теплом вековые леса. Случайные лучи достигают и эльфского убежища, умело скрытого в самой земле, но ни один из них не смеет заглянуть вовнутрь. Йорвет уверен: это не то место, которому требуется свет.       — Думаешь, у меня было недостаточно времени, чтобы научиться отличать спящих от тех, кто притворяется?       — А я и не говорил, что сплю.       На сколоченной для одного кровати не так уж много пространства для манёвра, но человеку и эльфу удаётся… не давить друг на друга. Древесный узор перед глазами Роше приковывает взгляд, хоть мелких деталей и не разобрать. Удушливое желание отвлечься, хотя бы мыслью выпорхнуть из тёмного помещения упирается в стену, и он впервые за много лет не знает, как ему быть. Пожалуй, это место могло бы стать отличной могилой, вот только ложиться в неё особо хотелось.       — Что ты будешь делать? — спрашивает Вернон. Кажется, будто слова его повисают в воздухе, одновременно повсюду и нигде.       — А что я, по-твоему, должен? — привычные ноты в речи эльфа оттеняет необъяснимая усталость. — Пускай ты ещё молод, но совсем скоро увядание коснётся тебя, ты превратишься в искажённую, слабую тень прежнего себя, затем истлеешь до самых костей. А потом я соберу орехов с дерева, выросшего на том месте, где ты похоронен, и это дерево будет очень высоким.       — Ещё одно слово, и я подумаю, что тебя это заботит.       — Ты бы хотел, чтобы заботило?       Тело Йорвета слабо чувствуется спиной, должно быть, тот лежит на боку, чтобы уместиться на узкой лежанке. Роше улавливает лёгкое шевеление, но совершенно не ожидает новых, казалось бы, уже ненужных объятий. Вместе с размеренным дыханием шеи касается нечто щекотное и шёлковое, он далеко не сразу соображает, что это Йорвет распустил волосы. Ладонь не глядя тянется к разоблачённому эльфу, такому близкому в этот момент, такому доступному, словно повязка, скрывающая увечья, была последним рубежом между ним и всем остальным миром, к которому, несомненно, относился и сам Роше.       Глупая иллюзия, но весьма убедительная.       — Может, и хотел бы, — отвечает человек, проклиная свой язык.       Йорвет резко отстраняется, и от этого движения по телу Вернона вихрится прохладный воздух. Так же неожиданно прытко в него прилетают собранные в кучу одежды:       — Нужно вернуться, пока зверьё не сбежалось. Из-за тебя еда остыла.       В комнатке становится малость светлее, а деревянный скрип выдаёт торопливые шаги по лестнице. Безнадёжно погружённый в свои ощущения Роше почти догадывается, что прощение, возможно, необходимо не только ему.