The Devil All The Time

Радуйся, Мария, полная благодати, Господь с тобой. Благословенна ты между женами, И благословен плод чрева твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, Молись о нас, грешных, Ныне и в час нашей смерти. Аминь. Радуйся, Мария, полная благодати, Господь с тобой. Благословенна ты между женами, И благословен плод чрева твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, Молись о нас, грешных, Ныне и в час нашей смерти. Аминь. Радуйся, Мария, полная благодати, Господь с тобой. Благословенна ты между женами, И благословен плод чрева твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, Молись о нас, грешных, Ныне и в час нашей смерти. Аминь. Радуйся, Мария…

После безотрывных записей в своем блокноте рука Питера начала болеть. Это была хорошая боль: она мешала думать о чем-то другом, кроме строчек и своем ноющем запястье. Он вернулся к блокноту, переписывая молитву в четвертый, пятый, двадцатый раз, пока ручка не задрожала в его онемевших пальцах. Наконец он отложил ручку на стол и откинулся на спинку стула, массируя большим пальцем ладонь. Часы на его столе громко тикали, приказывая обратить внимание на то, как поздно уже было. — Прости, — пробормотал Питер, хотя в комнате никого больше не было. Затем, удовлетворенный, что какое-то время его рука не будет чувствовать себя лучше, он оттолкнул стул от стола, встал и ушел в ванную чистить зубы. Отражение в зеркале показало ему темные круги под глазами — результат домашней работы почти до рассвета. Он так устал, что немного покачивался вперед-назад, держа зубную щетку у рта и почти не чистя сами зубы. Когда капля тягучей мятной пасты упала ему на подбородок, Питер открыл глаза. Он даже не мог вспомнить, когда закрыл их. Зубная паста выделялась на бледной коже Питера, стекая до тех пор, пока не остановилась на остром углу его челюсти, на секунду она задержалась там, прежде чем упасть на край раковины. Он безотрывно смотрел на каплю перед тем, как смахнуть остальную часть пасты с подбородка, убрать зубную щетку изо рта и сплюнуть. Дрожащими руками он вытер лицо о белое полотенце.

***

Питер не знал ни одного человека, у которого было похожее детство. Он жил с глубоко религиозными родителями, умершими в автомобильной аварии, после чего Питер начал жить со своими тетей и дядей, самыми любящими, умными и понимающими людьми, которых мальчик когда-либо встречал. Соответственно, у него всегда были странные отношения с религией, обществом и собственным представлением о вере. И хотя он вырос и принял такие вещи, которые, как правило, отвергало христианство — ЛГБТ, выбор женщин в беременности и люди, исповедующие другие религии — всегда было одно но, что не оставляло его, через что он не мог переступить. Прощение самого себя. Пусть тетя Мэй и дядя Бен не были католиками, они посчитали правильным, чтобы Питер пошел по тому же пути, что и его родители. Так, со дня, когда он начал жить с ними, каждое утро воскресенья дядя Бен одевал Питера в лучшую одежду и шел с ним вниз по улице до ближайшей церкви. И, когда Питер был достаточно взрослым, чтобы принять причастие и пойти на уроки конфирмации, дядя Бен подписал бумаги. Его подтвердили в пасмурный, холодный апрельский день, и он запомнил то непривычное умиротворение, которое родилось в нем, когда масло помазания скользнуло с его лба на переносицу. Иногда он задавался вопросом, куда ушло это спокойствие. Сейчас, когда Питер лежал в кровати и смотрел на доски верхней койки, он почувствовал, как внутри него кипит любопытство, которое не могли сдержать ни молитвы, ни отвращение к себе. Он закрыл глаза в надежде мгновенно заснуть, но, как оказалось, сонливость, напавшая на него в ванной, была всего лишь далеким воспоминанием. Вместо этого пришло ощущение, словно Питер парил вне своего тела, словно ничего не держало его душу там, на кровати, кроме самого знания этого. Питер просунул ладонь под резинку своих пижамных штанов; он уже был твердым и чувствительным. Когда мальчик обхватил себя рукой, немного влаги оказалось на его пальцах. — О боже, — прошептал он в темноте. Чувство вины пронзило его грудь. Питер со стоном вытащил руку из штанов, вместо этого схватив простынь. Он повернулся набок и заставил себя закрыть глаза. Когда Питеру наконец удалось заснуть на некоторое время, какая-то фигура, без определенных характеристик, кроме того, что она была высокой и мускулистой, всплыла в его сознании. Фигура опустилась на кровать позади него и обняла Питера. Он с трудом проснулся. Передняя часть его штанов была мокрой.

***

После смерти дяди Бена Питер некоторое время не ходит в церковь. Слишком больно сидеть на скамье, где они всегда занимали места, и слишком тяжело помнить, как он, улыбаясь, сияя, с маслом на лице, повернулся к дяде Бену после своей конфирмации и увидел на его лице гордость. Неважно, что дядя Бен не был католиком: Питер сделал то, чего хотел. Однако спустя месяц его отсутствия в церкви одна из прихожан, поддерживавшая Питера во время конфирмации, позвонила ему. Она была доброй женщиной с двумя взрослыми сыновьями. Питер сидел на кровати, слушая её сожаления по поводу потери дяди Бена. На прощание она сказала ему о надобности вернуться в церковь и поговорить со священником. Питер оказался по другую сторону перегородки, уговаривая себя рассказать о своих грехах. Всё, что он хотел сказать, причислялось к его чувству, что это он приложил руку к смерти дяди Бена, что он сделал недостаточно для спасения жизни человека, который за последние пять лет стал ему отцом. Но слова застряли у него в горле, и он осознал, что рассказывает о таких заурядных вещах, как: он не сдержал свой гнев в стычке с хулиганами в школе, он ослушался тетю Мэй, когда сказала ему помыть посуду, и он пропустил четыре недели месс. — Что-нибудь ещё? — спросил голос священника. — Я… — Питер сглотнул. — Я… я трогаю себя. Иногда. Священник казался незаинтересованным, и Питер подумал, что, возможно, это было одной из тех вещей, которые ему приходилось слышать от мальчиков все время: — Достаточно распространённый грех, но доставлять себе удовольствие таким образом — это бессмысленное использование своей сексуальности. Важно помнить, что твое тело предназначено для бо̀льших целей и мастурбация злоупотребляет им. Твое сознание замыкается только на тебе и делает тебя эгоистичным. Удаление этого греха из жизни приблизит тебя к Богу. — Какое мое наказание? — тихо спросил Питер. — Двадцать «Радуйся, Мария». Ты обнаружишь, что размышление над этой молитвой поможет тебе воздержаться. Потом Питер закончил свою последнюю молитву со священником, и пришло время выйти за дверь. Он быстро скрылся за углом, прежде чем священник смог бы увидеть его лицо. Остальные сидели на мессе, и, хотя Питер планировал остаться, в конечном итоге он не сумел заставить себя сидеть в одиночестве на скамье. Он боялся найти псалтырь, спрятанный в спинке следующего сидения. Возможно, дядя Бен писал там или оставил какие-то пометки. Это было непреодолимо: просто думать о том, что его дядя касался всего этого, сидел здесь, пел с Питером каждое воскресенье, хотя и не являлся католиком. Вместо того чтобы остаться на мессе, Питер спрятал руки в карманах, повернулся и покинул церковь, проходя мимо мраморной статуи ангела на выходе.

***

В воскресенье прошло полгода со смерти дяди Бена. Питер не появился в церкви. Вместо этого он и тетя Мэй пошли в один из местных кинотеатров на дневной сеанс, надеясь на дешевые билеты. Они надеялись, что кино сможет отвлечь их. Это была историческая драма о ком-то, о ком Питер никогда раньше не слышал. Фильм был хорошим, но его испортил один мужчина, сидевший в двух рядах от Питера и Мэй. Возможно, это был самый раздражающий кинозритель, которого Питер когда-либо видел: он жевал свой попкорн в невыносимых объемах и смеялся на протяжении всего фильма, в котором было очень мало смешных моментов. Питеру было бы неважно, случись это в любой другой день, но вместо того, чтобы закрыть на это глаза, он заметил, что из-за этого мужчины его тетя хмурилась. Наконец, когда фильм закончился, Питер немного задержался. Тот мужчина, который смеялся, споткнулся у прохода, словно ребенок. Когда Питер показал рукой, чтобы он остановился, мужчина, обернувшись, с шумом допил свою газировку. Перед тем как мальчик смог сказать хоть слово, он сделал шаг вперед, и, когда свет упал на него, Питер внезапно увидел покрытое шрамами лицо этого человека: подбородок, губы, линия бровей, исчезающая под тенью накинутого капюшона толстовки. — А, ты просто маленький потерявшийся щенок, да? Питер впервые слышал такой голос. Низ его живота, прямо у края джинсов, знакомо потяжелел. — Я… — Питер прокашлялся, радуясь, что в кинотеатре было достаточно темно, чтобы не заметить его член. — Я просто хотел сказать, что твой смех во время фильма — это было не круто. Моя тетя и я пришли отвлечься, а ты вроде как всё испортил. Мужчина приподнял брови — или по крайней мере то место, где они должны были быть — как будто удивился, что кто-то был по-настоящему расстроен из-за его реакции на фильм. Однако, вместо того чтобы накричать на Питера, он положил свою большую ладонь на его плечо: — Эй, ребенок, я понял. Отметил. Больше не повторится. Большой палец покоился на его ключице, тусклые блики сияли в глазах мужчины, и Питер почувствовал, как дернулся собственный член в штанах. Он подавил дрожь и попытался немного улыбнуться: — Окей. Спасибо. — Как тебя зовут? На короткий миг Питер задумался, следует ли ему говорить свое имя незнакомцу или промолчать. Но он и сам не понял, когда начали двигаться его губы: — Питер. Широкая ухмылка появилась на лице мужчины: — Приятно познакомиться, Питер. Я Уэйд. Может быть, еще увидимся. Питер немного растерялся, когда Уэйд взял его руку и проскользнул мимо него к выходу из кинотеатра. Его шаги были уверенными и решительными, как будто ему срочно надо было идти куда-то, и Питер мог видеть, как двигались мышцы на чужой спине, когда Уэйд прошел мимо мусорного ведра и выбросил в него пустой стаканчик из-под газировки. Наверняка тетя Мэй уже ждала его на улице, но сейчас эрекцию Питера в джинсах было так сложно скрыть. Он сел на одно из кресел, желая, чтобы это скорее прошло. К тому времени, как появился уборщик, тяжесть в его штанах перестала так сильно привлекать к себе внимание, и Питер смог уйти без ярко-красных пятен на щеках.

***

Питер, скрестив ноги, сидел на кровати, усыпанной книгами. У него была Католическая Книга Молитв, у него был Катехизис Католической Церкви, у него были все три версии Библии, которые он знал наизусть, и были даже тетради по занятиям формировании веры. Это была ночь воскресенья, его домашнее задание было сделано, и он не позволил себе поддаться желаниям тела. Даже если он был немного возбужден. Он просто сидел на кровати. Питер схватил Катехизис Католической Церкви, открыл на случайной странице и начал читать. Это никогда не было его любимой книгой, но в данный момент катехизис казался преимуществом. Он почти надеялся, что это занудство поможет ему избавиться от эрекции. Однако он осознал, что все его мысли были об Уэйде из кинотеатра. Например, о руке мужчины на его плече. Питер закрыл книгу и отложил её в сторону, чуть сильнее прижимая к матрасу. — Я тоже гей? — с разочарованием в голосе простонал он в пустоту. Его душа уже противоречила мастурбации, а теперь он задумался о своей ориентации? Что подумали бы родители, если бы увидели его? Раздался стук в дверь. — Питер, я принесла ужин, — тетя Мэй сделала короткую паузу, прежде чем быстро спросить: — У тебя всё хорошо? Питер смахнул свои книги в сторону и опустился с кровати. Он открыл дверь в спальню и увидел тетю Мэй, выглядевшую очень… одиноко. — Ага, я в порядке. Как ты? Она сжала губы в линию: — Это был долгий день. Затем Мэй шагнула вперед и порывисто обняла его. Питер обнял в ответ, крепче сдавливая руками, как, он знал, всегда делал дядя Бен. Его родители не так часто обнимались, но дядя Бен всегда учил Питера, что иногда даже самое маленькое прикосновение способно творить чудеса. — Небольшой курс Библии? — с любопытством сказала ему в ухо тетя Мэй. Через его плечо она посмотрела на комнату и, возможно, увидела разбросанные книги и бумаги. Питер отстранился от обнимавших его рук и не мог не встретиться с мягким взглядом тети Мэй. — Я просто… Не знаю, у меня вроде как есть трудности с кое-чем, и, наверное, я ищу какие-то советы? Или что-то вроде? — Ты найдешь это? Взгляд Питера опустился на их ноги: — Я не знаю. — Помочь? — Эм. Я не знаю. Уверенный палец скользнул под подбородок Питера и поднял его голову: — Ты знаешь, что дядя Бен не хотел, чтобы ты чувствовал себя виноватым, верно? Он хотел, чтобы ты понял: ты так много можешь сделать в этом мире, но всегда будет что-то, неподвластное контролю. Ты очень стараешься, но не сходишь с ума, чтобы стать совершенным. Потому что никто не может быть совершенным. По выражению ее глаз он мог понять, что они говорили не только о Питере, но и о самой Мэй: как она чувствовала себя после смерти Бена. И он не мог ничего сделать с тем, что чувствовал, как тетя Мэй знает и о другой вещи, терзающей Питера. Питер снова обнял тетю, потому что он не мог смотреть Мэй в глаза и понимать, что ей известно о проблеме сексуального характера своего племянника. Они ужинали любимым блюдом дяди Бена — спагетти, больше не возвращаясь к этому разговору.

***

Несмотря на ободряющие слова тети Мэй, Питер все еще чувствовал себя виноватым. Он ненавидел быть пятнадцатилетним, тем более, что он был как бы поздно созревшим, и спонтанные эрекции, которые у его одноклассников были ещё года два назад, обрушились на него сейчас. Это могло быть результатом его сознательных усилий не мастурбировать, но частота, с которой у него появлялся стояк, немного выходила из-под контроля. Его неделя в школе была настоящим адом. Именно из-за этого он отказался от приглашения Нэда встретиться и вместо этого решил пойти на вечернюю мессу в субботу. Хотя служба не начиналась раньше пяти, Питер надел куртку около четырех, положил свои четки в карман, схватил ключи и телефон и покинул квартиру, планируя попасть на мессу раньше, чем через полчаса. Некоторые прихожане приходили так и уже в половину пятого начинали молиться по четкам. Он слышал, как однажды кто-то сказал, что это выглядит немного культовым, но в окружении людей, повторявших одно и то же, было нечто успокаивающее. Кроме того, это поможет ему выполнить наказание двадцати «Радуйся, Мария» без боли в руке. Церковь была чуть больше мили от него, а кинотеатр был в паре кварталов от церкви, поэтому иногда Питер просматривал постеры приближающихся премьер. Однако сегодня он остановился у кинотеатра по совершенно другой причине. Уэйд стоял снаружи и курил, прислонившись к кирпичу здания, словно один из героев вестерн-фильмов. Питер увидел его за секунду до того, как он увидел Питера. — А, привет, не маленький потерявшийся щенок. Собираешься смотреть фильм в одиночестве? Возможно, Уэйд тоже подумал о нем, как о персонаже вестерн-фильмов. — Эм, нет, я… на самом деле я иду в церковь. Уэйд медленно достал сигарету изо рта и опустил её к своему бедру: — Да ладно? Это так благочестиво. — Спасибо? Казалось, что в тот момент Уэйд глубоко задумался о чем-то; его взгляд не двигался от точки над головой Питера. Затем он облизал свои пальцы, притушил ими сигарету и спрятал её в карман: — Слушай, Пити, ты не против моей компании? — Ты имеешь в виду, в церкви? — Ну да. Давно у меня такого не было, а ты выглядишь как знак от Большого Парня, или типа того. Питер замер. У него никогда не было опыта в прозелитизме христианства, хотя иногда он задумывался, может ли распространение Доброго Слова помочь ему облегчить чувство вины. Тот факт, что внезапно человек, с которым он виделся всего раз, просил пойти с ним на мессу… ну, это же было не плохо? — Да, конечно, мы можем… мы можем просто, то есть, просто идти прямо. Питер глубже засунул свои ладони в карманы и опять продолжил свой путь к церкви. Несмотря на знание того, что Уэйд идет за ним, он все равно удивился, когда мужчина оказался с ним нога в ногу. — Так кто мы? Пресвитерианцы? Евангелисты? Методисты? — возбужденно сказал Уэйд, потирая руки друг о друга. — О, подожди, мы идем к этому католическому месту в низу улицы? Богоматерь Озера? — Богоматерь Ангелов, — поправил Питер. — Круто, — просто сказал Уэйд, не отставая от Питера. Они шли в относительной тишине до того момента, как оказались вблизи огромного здания. В Нью-Йорке было немало довольно впечатляющих церквей, но Богоматерь Ангелов, безусловно, являлась той, на которую стоило обратить внимание. Искренне веря своим мыслям, Питер правда чувствовал что-то похожее на ощущение какой-то силы, посланной свыше, и благоговения, когда находился внутри. Как солнечные лучи проникали сквозь витражи, как утонченно была сделана каждая деталь статуй… это заставляло его чувствовать что-то. Уэйд схватил большую, резную ручку и открыл дубовые двери. Питеру всегда требовалось пара рывков, чтобы сделать это: дверь была действительно тяжелой, но, казалось, Уэйду она не доставила никаких проблем. Питер постарался не думать о том, как под слоями одежды двигались его мышцы. Все-таки он пришел в дом Божий. Оказавшись внутри, Питер повел Уэйда вверх по мраморной лестнице, и, шагая по полу, выложенному плиткой, они попали в неф. Уэйд задрал голову, чтобы посмотреть на сводчатый потолок. Питер не мог спрятать маленькую улыбку: он тоже не упускал возможности посмотреть на резной мрамор. Как он и предполагал, первые скамьи и несколько других мест уже были заняты. Некоторым людям не нравилось сидеть впереди, и Питер не мог не согласиться с этим. Их с Беном скамья была десятой — достаточно близко, чтобы не считаться дальней и отстраненной, но и не такой, чтобы Питер постоянно смотрел на священника. К тому же это место идеально подходило для любования потолком. Питер не мог заставить себя сесть на эту скамью пять месяцев. Теперь, когда он был не один, его страх немного отступал. Он сел на край скамьи, ближе к проходу. Уэйд сразу же схватил псалтырь, лежавший перед ним, и стал его пролистывать. Желудок Питера перевернулся — это был гимн, который всегда пел дядя Бен. У него был просто собачий слух на это. Питер ясно слышал любимую песню дяди Бена «Как я могу не петь?». Он увидел, как Уэйд перевернул страницу гимна. Взгляд Питера остановился на его любимых строчках: Поднимаю глаза: облако тает. И вижу голубую полосу над ним. И день за днем нет препятствий у него на пути, С тех пор, как я научился его любить. Затем Питер услышал, как люди с первых рядов начали говорить. Он мог слышать слабое «Радуйся, Мария, полная благодати…», ставшее громче, когда голоса прихожан превратились в одно целое. Питер достал из кармана четки, красные, которые, как он знал, принадлежали его матери. Он зажал одну бусину между указательным и большим пальцами, закрыл глаза и тихо начал читать молитву. Уэйд закрыл псалтырь, положил его на деревянную полку, где он и лежал, и уставился на Питера. — Значит, ты… правда католик, а? — прошептал Уэйд. Питер многозначительно промолчал. Месса началась минута в минуту, без каких-либо помех, и, когда настало время причастия, Уэйд почтительно остался сидеть на скамье. Должно быть, ему было известно, что причастие не-католиками не поощрялось. Питер встал в очередь к алтарю, чувствуя на себе взгляды присутствующих. Он буквально мог ощущать их желание узнать, кто был этот изувеченный, огромный мужчина, с которым Питер появился впервые за пять месяцев отсутствия. Именно поэтому, после того как священник отпустил всех и начал гимн, Питер схватил Уэйда за его рукав и вытащил из-за скамьи. Несколько неодобрительных взглядов были направлены в его спину. Он с облегчением вдохнул свежий и прохладный вечерний воздух, когда оказался на улице. — Тебе нравится рано уходить? — задумался Уэйд, когда они уже шли по направлению к кинотеатру. — Что? Нет, это было не рано. Рано — это когда ты уходишь после причастия. Все смотрят на тебя, если ты делаешь это. — Если спросишь, на тебя тоже смотрели. Питер усмехнулся: — Это потому, что они хотели знать, кто ты. — Почему ты не дал им спросить? Питер долго не отвечал, и, что удивительно, Уэйд давил на него. Правда была в том, что он и сам не знал до конца, почему не остался объяснить что и как. В конце концов он разрешил Уэйду пойти с ним в церковь, он выполнил свой христианский долг и распространил Слово Божье. Разве ему не хотелось рассказать об этом? Это имело смысл, если бы только Питер позволил Уэйду пойти в церковь в целях прозелитизма. Но, возможно, он позволил Уэйду пойти в церковь, потому что Питер не хотел быть один. — Это их не касалось, — ответил он наконец. Они прошли мимо кинотеатра, и, хотя Питер думал, что Уэйд остановится там, мужчина продолжил идти с ним. Возможно, ему следовало насторожиться, но почему-то никакой опасности от Уэйда не исходило. Наверняка они разойдутся прежде, чем доберутся до квартиры Питера. Но пока он не был против компании. Когда они шли, с черного неба на них начали падать снежинки. Питер поежился в своей куртке и посмотрел на кофейню, которую они проходили. — Хочешь остановиться? — заметив взгляд Питера, предложил Уэйд. — Да. Холодно. Они завернули в кофейню, и Уэйд попросил Питера занять столик. Он думал, что Уэйд закажет себе кофе и сядет за стол вместо него, но, когда Питер собирался встать, мужчина поймал его за руку: — Я взял тебе. — Что? Зачем? — Потому что ты провел меня в церковь — так я показываю свою благодарность. Питер нахмурился: — И что ты заказал мне? — Великолепный латте с соевой карамелью и без сливок, — небрежно ответил Уэйд, как будто он был точно уверен, что угадал с заказом. Питер долго посмотрел на него. Он действительно никогда не пробовал таких сортов кофе: просто Питер только начал с обычного черного, выпивая напиток в компании Мэй утром перед школой. Конечно, латте был умопомрачительным. У Питера над губой была пенка, когда он наконец оторвался от своего стакана. Сидевший напротив Уэйд усмехнулся. — Так ты был католиком всю свою жизнь? — М-м-м? О, ага. Мои родители были католиками. Через секунду он понял, что своим ответом открыл дверь для тысячи вопросов. Уэйд не знал, почему в кино Питер был без родителей, или почему он был без родителей в церкви, и он просто подал объяснение этого на серебряном блюдце. — Были? Всего на мгновение Питер закрыл глаза, чтобы собраться: — Да, они, эм… Они умерли. Пять лет назад. — Куда ты ушел? Питер моргнул. Уэйд не начал говорить те слова, которые Питер обычно слышал от людей, узнававших о смерти его родителей. Обычно они засыпали его такими фразами, как: «О, мне жаль», «Должно быть, тебе нелегко» и «Это ужасно», но Уэйд пропустил все эти любезности, как будто они были необязательным шоу. — Я, э, ушёл жить к своим тете и дяде. Наверное, ты видел мою тетю в кино на днях. — Твой дядя не любит фильмы? — Он… он тоже умер. Полгода назад. — Дерьмо, пацан. Сколько тебе лет? — медленно спросил Уэйд. — Пятнадцать. — Дерьмо. Ты так молод. Когда жизнь решает хорошенько вздрочнуть тебе, ей кажется, что это не так плохо, да? — Уэйд откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. — И вот я здесь, размышляю над своей сопливой историей. Трудно сказать, напрашивался ли Уэйд на вопросы Питера о том, что случилось с ним в «грустной истории», или эти слова были всего лишь словами — не более. Так или иначе, Питер был по-настоящему заинтересован: — Почему это? — Ну, — начал Уэйд, отставляя свой латте (что само по себе должно было указывать на историю масштабных размеров, которую он собирался рассказать), — я влюбился в проститутку, сделал ей предложение, и в ту же ночь у меня нашли рак, и не в рамках первого этапа, а смерть-через-пару-тройку-месяцев, потом попал в секретную программу, которая пытала таких, как я, до возможного шанса мутировать в супергероя, что, конечно же, со мной и случилось, но это изуродовало моё лицо и, вот серьезно, всё тело тоже, потом я очень боялся вернуться к своей невесте, потом один парень попытался убить её, и потом он правда сделал это — убил её, что не очень соответствует канону, поэтому пусть на этом почти закончится моя история, — Уэйд на пальцах подсчитывал все свои невзгоды, но бросил это и вернулся к разговору: — Потом я пошел в кино посмотреть на комедию, которая оказалась драмой, но всё равно решил смеяться. И так я встретил тебя. Питер прикусил губу: — Теперь я часть крушения поезда твоей жизни? Карие глаза Уэйда посмотрели на Питера с прищуром, как будто он был чем-то нереальным. — Что? Я просто сказал тебе, что я супергерой, а ты первым делом спрашиваешь, являешься ли ты частью моей жизни? — Типа того. Понимание, что Уэйд был супергероем или только обладал какой-то сверхъестественной силой, на самом деле не удивило Питера так сильно, как он ожидал. В конце концов ему было около восьми, когда он вживую увидел Железного Человека — с тех пор супергерои в его жизни стали нормой. Вероятно, встретить одного из них на улице не было таким ужасным. Уэйд с любопытством посмотрел на него и сделал долгий глоток своего латте: — Знаешь, ты мне нравишься, Питер. Думаю, у тебя есть определенная аура. — Это твоя суперсила? Видеть ауры? Уэйд засмеялся, коротко и искренне: — Нет. Питер почувствовал вибрацию телефона в своем кармане. Наверное, это была тетя Мэй, обеспокоенная тем, что его долго не было после церкви. Но по каким-то причинам он не спешил уходить. — Знаешь, я надеюсь, ты не поймешь меня неправильно, но я правда уважаю тех людей, у которых есть вера в жизни. Я сам атеист, но мне всегда нравится смотреть на это искренне духовное выражение на лицах, когда люди молятся. Типа ты думаешь, что способен изменить вселенную, или что-то ещё. И я уважаю это. — Если ты атеист, почему пошел со мной в церковь? Уэйд пожал плечами: — Как я сказал, личный интерес к людям. Но к тебе особенно: думаю, ты настолько отличаешься от меня, что я бы хотел узнать больше. Типа, когда мне было пятнадцать, я точно не был тем подростком, который в субботу вечером ходил в церковь. Черт, я бы с трудом назвал спокойной ночью ту, где я заказал бы себе китайскую еду, гонял в кулак на порно и напился до такой степени, что чуть не блеванул на свою домашку. Образ Уэйда, с пока ещё гладкой кожей, такого же возраста, как и Питер, кончающего на порно в одной из самых обычных квартир Нью-Йорка, казалось, плавал в голове Питера и совсем не собирался уходить. Он обхватил руками свой бумажный стаканчик, стараясь не думать о том, как выглядел бы Уэйд, растянувшийся на кровати и прикасающийся к себе из-за видео. Уэйд, снова прищурившись, посмотрел на него: — Извини, ребенок, возможно, я слишком грубый. Ты немного покраснел. Просто дай знать, если хочешь, чтобы я заткнулся. — Нет, нет, просто это… да, мне правда… — Питер замолчал, чувствуя, как сильнее краснеют его щеки. Боже, он уже был наполовину твердым в штанах. Мужчина, сидевший напротив, немного ждал, пока Питер продолжит, но, когда стало понятно, что он не сделает этого, глаза Уэйда медленно увеличились: — Подожди, то есть ты никогда не кончал? Это то, чему вас учат в церкви? Люди, находившиеся рядом, оборачивались на них; один из барист усмехнулся. Внезапно Питеру стало очень жарко. — Эм, слушай, мы можем не… знаешь, не говорить об этом? Это как-то странно. Уэйд поднял руки: — Да, конечно. И я знаю, что, наверное, отвратительно мне, взрослому мужику, говорить о таких вещах пятнадцатилетке, которого я только что встретил. — Немного. — Но, — продолжил Уэйд, и Питер почувствовал, как сильнее краснеет его лицо, если такое было возможно, — дай мне просто быстро кое-что сказать. Если ты не хочешь делать это из-за личных причин, я отстану. Я целиком одобряю. Но если ты не делаешь это, потому что думаешь, что отправишься в ад, дай мне сказать одну вещь. Я встречался с очень, очень плохими людьми. И, блин, я даже был мертв. Ты — самый невинный ребенок, которого я когда-либо видел. Ты не попадешь ни в какое Плохое Место просто потому, что время от времени снимаешь своё возбуждение, ладно? Если уж на то пошло, это полезно для здоровья. Уэйд закончил своё заявление с ударом кулака по столу, отчего Питер немного подпрыгнул на месте. Он чувствовал, как горит его смущенное лицо, и был почти уверен в том, что уже начал протекать в собственных боксерах. — Я. Ладно, я… — Питер не мог нормально говорить. Его мозг полностью отключился. — Плюс, я думаю, у ребят твоего возраста стояк бывает часто. И скажу тебе чисто из своего опыта: воздержание не поможет этому. Он не мог больше терпеть. Посмотрите на него: разговаривает о стояках с незнакомцем, каким-то образом проложившим себе путь в фантазии Питера. Питера, который чувствовал горячую и почти болезненную эрекцию в собственных штанах. Он похоронил своё лицо в ладонях. — Ладно, — приглушенно предупредил Питер, — ты можешь остановиться сейчас. — Эй, — негромко позвал Уэйд, но Питер не поднял голову. — Эй, извини, иногда я придурок и не знаю, когда остановиться. Ты будешь в порядке? — Эм. Да, возможно, через минуту или две, — смог ответить Питер. Он надавил пальцами на закрытые веки, желая испариться. Уэйд замолчал, и Питер услышал, как он сделал глоток латте. — Расслабься, Пити, не торопись. Ласковое прозвище абсолютно никак не успокоило его эрекцию. Поэтому Питер постарался представить, как будет сердиться тетя Мэй, когда он покажется дома на полчаса позже, чем должен был. После солидных двух или трех минут он наконец почувствовал, что может поднять взгляд. Уэйд пристально посмотрел на него; шрамированный подбородок покоился на крышке стаканчика. — Ну, — тихо сказал Питер неожиданно каким-то разрушенным голосом, — мне, наверное, пора. Хоть Уэйд и выглядел разочарованным, он кивнул: — Испугал тебя? — Нет, я просто… моя тетя будет ждать… Уэйд снова поднял руку, и Питер замолчал. — Можно я просто оставлю тебе свой номер. Ничего жуткого, обещаю, — быстро сказал он, увидев выражение лица Питера. — На всякий случай, если ты захочешь поговорить когда-нибудь. О чем угодно. Быть подростком тяжело, и ты не выглядишь так, словно тебе легко это дается. Короче, знаешь, если ты вдруг захочешь выпить кофе. Или пойти на мессу, — покопавшись в кармане в поиске ручки, Уэйд схватил из пачки салфетку и нацарапал на ней свой номер. Он передал ее через стол Питеру. — И я не буду спрашивать твой номер, хорошо? Просто используй, как считаешь нужным. Что-то вроде того. Питер притянул салфетку к себе и сложил в руке. — Хорошо, — он хотел сказать что-то еще, но слова не шли в голову. Вместо этого он поднялся. — Может быть, ещё увидимся, Питер. — Хорошо, — и затем он ушел, незаметно посмотрев в окно на улице, как встал и выкинул свой стакан, собирая вокруг себя любопытные взгляды и быстрый шепот о его коже. Когда Питер открыл дверь в квартиру, его лицо было розовым от холода, туфли мокрые от падающего снега. Тетя Мэй прочитала лекцию о том, во сколько и как надо приходить домой. Конечно, он сказал ей, что всего лишь зашел за кофе. И не рассказал об Уэйде. Несмотря на то, как холодно было снаружи, он чувствовал тепло всем телом.

***

Этой ночью его Библия, Катехизис Католической Церкви, Католическая Книга Молитв и все тетради хранились на полке. Питер уставился на доски верхней кровати. Был ли смысл в словах Уэйда? Он затронул тему мастурбации, потому что почувствовал, что это вредно для него? Или он просто был переполнен чувством вины из-за отдаления от Бога и смерти дяди Бена? Неужели вины стало так много, что теперь он не знал перед чем эта вина? На улице проехала скорая помощь с громким воем сирены. Красные и синие огни вспыхнули по стенам в комнате Питера. Это было почти похоже на витражи в церкви. Казалось, слова священника во время исповеди не давали покоя его мыслям: «Доставлять себе удовольствие таким образом — это бессмысленное использование своей сексуальности. Важно помнить, что твое тело предназначено для больших целей и мастурбация злоупотребляет им. Удаление этого греха из жизни приблизит тебя к Богу» — Прав ли ты, — прошептал Питер. Всё, что он сделал — заставил Питера почувствовать, как он не заслуживает прощения. Всё, что он сделал — заставил написать двадцать «Радуйся, Мария» в тетрадь и повесить белые полотенца в ванной. Уэйд сказал, что он был самым невинным ребенком, которого он когда-либо встречал. Если бы только Уэйд знал, как Питер виноват. — Черт с этим, — грубые слова были чужды его рту, но твердый член в руке казался слишком знакомым. И каким-то образом в его голове появился Уэйд, который говорил с ним своим низким голосом. До сладкой дрожи. Желая Питера так же, как Питер желал его: — Эй, Пити. Всё хорошо. Ты прекрасен. Питер приглушенно застонал в свою ладонь. Другая рука обхватывала его мучительно твердый член, размазывая первую каплю предэякулята по стволу. Питер прерывисто вздохнул от прикосновений к собственному телу. В его голове Уэйд сел рядом на его кровать. — Ты всё делаешь хорошо, Пити. Очень хорошо. Тебе это нравится? — Да, — прошипел Питер. Боже, он не занимался этим вечность — прошла целая неделя, когда у него был мокрый сон. Весь его живот уже был в разводах. — Пожалуйста, не останавливайся. — И не думал, малыш, — прошептал ему на ухо Уэйд, и внезапно рука на его члене стала не его, а Уэйда. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь быть счастливым. Ты заслуживаешь только хорошего, — он почти мог почувствовать шрамы на пальцах Уэйда, когда они пробежались по его члену. Член Питера, слишком чувствительный, дернулся в его ладони. Он уже хотел сказать, что не продержится долго: — Я… Я не могу… — Тихо, Пити, — нежно прошептал Уэйд. — С тобой всё хорошо. С тобой всё будет хорошо. Тебе не нужно винить себя за это. — Я… — казалось, слова застряли у него в горле. Он почувствовал, как напряглись мышцы низа его живота. Он почувствовал, как потяжелели его яйца. — Я сейчас… И затем он открыл рот в немом крике и резко опустил затылок в подушку, выгнув спину в оргазме. Член пульсировал в собственной ладони, теплый, мокрый. У него кружилась голова от этих ощущений. Уэйд из его фантазии был рядом, тоже находясь в послеоргазменных конвульсиях. Он уткнулся своим изувеченным лицом в шею Питера. Питер продолжал держать глаза закрытыми, позволяя последней дрожи оргазма пройти сквозь его тело. Потом он открыл глаза. Конечно, он был в своей комнате один. В его теле было что-то другое — это было чем-то совершенно новым, отличавшимся от всех его прошлых раз мастурбации. Почти как ощущение беззаботности. Питер постарался не считать себя согрешившим, когда вытирался салфетками. Часть его хотела найти дневник и написать покаяние на страницы, пока не заболит рука. Другая часть никогда в жизни больше не хотела писать «Радуйся, Мария». Он остановился на середине. Когда все салфетки были выброшены в мусорное ведро, Питер натянул на себя одеяло и повернулся набок. Вместо того, чтобы молиться о заступничестве Марии, вместо того, чтобы извиниться перед Богом, Питер закрыл глаза и прошептал человеку, который, он знал, всегда смотрел на него не осуждая: — Поднимаю глаза: облако тает. И вижу голубую полосу над ним. И день за днем нет препятствий у него на пути. С тех пор, как я научился его любить.