Союз

Франция по натуре напоминал своего самого запоминающегося правителя — Наполеона. Молодой и амбициозный юноша желал вести промышленные торговые отношения со своими союзниками, включая своего недавнего врага — Российскую Империю. Из-за лицемерия и лжи своих правителей, страны были вынуждены воевать, несмотря на то, что состояли в дружеских отношениях. Ещё в конце семнадцатого — в начале восемнадцатого века француз питал тёплые чувства по отношению к монархисту, но из-за больно юного возраста не мог быть в них уверен. Франции казалось, что они с Российской империей любят друг друга братской любовью: готовы прийти на помощь и протянуть руку, разделить и горе, и радость. РИ был хорошим собеседником — говорил на французском, как на своем родном языке, даже акцент у него был приятным. Две страны никогда не говорили о чем-то постороннем. Темой их многочисленных бесед в основном было состояние земель, армии и дела на личном фронте. Монархист часто говорил о том, что планирует потомство, и уже нашёл подходящую кандидатуру для его вынашивания, не говоря ни имени, ни личных данных той персоны. Франции нужно было знать лишь то, что потомство планируется и, судя по всему, в ближайшие сроки. Несомненно, эта новость и радовала и огорчала француза. С одной стороны, у его друга будет тот, кому он сможет передать власть и контроль над всем тем богатством, которое имеет, но вот с другой...не очень хотелось, чтобы он с кем-то спал. А по-другому не получится. Утешить он мог себя лишь тем, что для этой манипуляции заключать союз не требовалось, поскольку РИ пожелал остаться холостым. Несмотря на довольно крепкую дружбу, страны в определенный момент перестают общаться. Накопившиеся проблемы и незаконченные дела требуют их немедленно, не позволяя и дня отдохнуть. Если странам удавалось обменяться новостями на мировом собрании, то только в качестве презентации — лично они не общались. После прихода нового императора на престоле, Российская империя был вынужден отказаться от похода к союзникам, так как нужно было загребать образовавшийся в городах мусор. Люди сами топят свою страну и ещё смеют жаловаться, что им что-то не нравится и, мол, за границей людям живётся лучше. За такое им, конечно, ничего не будет в плане телесного наказания или ареста, но совестно должно быть как минимум. Территория большая, за всем уследить невозможно — отсюда конфликты, разногласия и покушения на жизнь властей. Объяснить людям, что не страна виновата в том, что она такая, всё равно, что со стеной разговаривать. Результата никакого. Французы сами строили себе нужную им страну, к мнению людей прислушивались, русские же привыкли подчиняться властям. На вопрос француза: — «Почему так происходит?» монархист отвечал, что люди не готовы сами строить своё государство, ведь они привыкли делать то, что им говорят. В 1808 году Наполеон в Тильзите задал такой же вопрос Александру, мол: —«Почему у вас так много крепостных?» И получил тот же ответ. Люди везде разные, и если одним привычны те или иные действия, то другим они кажутся странными и неразумными, осуждать за которые их никто не будет, но посмотрят крайне подозрительно. Во Франции дела обстояли куда лучше, чем в России, потому и свободного времени у него, соответственно, было больше. Сидеть на одном месте ему было скучно, как и ходить на собрания, на которых не присутствовал его "mon cher". Франция — страна любви, романтики, но он таковой себя не ощущал. У него не было ни любви, ни романтики, заботиться о нем было некому, и смысл тогда называть себя "Страной любви", если у самого её нет? Помимо настырности и амбициозности, у француза была ещё и ребячья наивность. Он слепо верил всем и вся, видя друга в каждом. Он не хотел войны, но его не спрашивали. Пару дней назад ему представилась возможность узнать, что Россия в последнее время помалкивает, и войн на горизонте не наблюдаются. Это показалось французу странным, ведь обычно РИ воюет со всеми, смело принимая бой, даже если объявляют те, от которых он такого не ожидал. Монархист был достаточно потрёпан жизнью и о войнах знал лучше любой другой страны. Он нападал — на него нападали, он терял, приобретал, идя в разной последовательности. Если у него забрали положенные ему земли, он вернёт себе в два раза больше, называя это "компенсацией", и, в общем-то, был прав. Иногда русский наглел, но это случалось редко. В основном, когда страны сами доводят его, или когда он чувствует чрезмерную власть. Пока многие страны заключали союз и счастливо поддерживали своё существование, француз продолжал волочить за собой одиночество, тоску и недавно присоединившийся к ним алкоголизм. Пыльные бутылки уходили одна за другой, пока Франция не напивался до потери сознания. Его часто рвало этим вином, потому что кроме него он ничего и не ел. По его словам: — «Вино — это лучше средство от одиночества». Так бы и продолжались эти затуманенные алкоголем будни, если бы в его жизни не появился интересный молодой человек. Звалась страна Германской Империей, хотя империей его назвать было сложно. Франция сразу понял, за что ему добавили слово "Империя" в имя. Немец твёрдо стоял на своём, имея аргумент на любое возражение, и внушал доверие. Говорил он так убедительно, что в голове невольно проносилась мысль, что да, он —хороший союзник, и его вполне можно назвать другом. — Я правда восхищён тобой, mon cher, — лепетал француз, подливая немцу ещё вина. — А ты бы не увлекался, freund Frankreich, — улыбнулся Германия, принимая угощение. — О, я вовсе не увлекаюсь! Благодаря тебе, я не выпил ни капли за сегодня. Как ты это делаешь, mon cher? — восхищенно спросил Франция, убрав бутылку в сторону. Немец усмехнулся, откинувшись на спинку стула. Алое вино покачивалось из стороны в сторону, стекая по тонким стенкам продолговатого фужера, завораживая своей необычной расцветкой. Дальше медлить гость не стал, осушив всё одним глотком. — Geheimnis, freund Frankreich... —немец покачал головой, поставив бокал на место. Такой ответ не удовлетворил француза, но более спрашивать он не стал, посчитав это дурным тоном. — Oh, ну хоть расскажи о себе. Мы давно знакомы, а я о тебе знаю только то, что ничего не знаю. — немного обиженно сказал Франция, сложив на столе руки как на уроках в академии. — Ну, о себе я рассказывать не люблю. Могу приврать, если честно. Ну, если тебе так интересно... Я увлекаюсь машиностроением. Люблю работать над мелкими деталями, знаешь ли. Ювелир я такой себе, но особо кропотливо работать не приходится. Наверное, как и любая другая страна, заинтересован в литературе. По большей части в зарубежной. Я читал твои романы. Критик из меня никакой, но, по-моему, стиль твой больно банален и предсказуем. Не хватает чего-то...необычного. — Ну, во-первых: не я пишу эти романы, а мои люди, а во-вторых: это мой стиль. Я больше предпочитаю heureux конец. — Да вы живёте в мире фантазий, mein freund! В жизни всё не так беззаботно, как в Ваших книгах. Реальность сурова, героям порой не суждено быть вместе. Нам свойственно погибать в непредвиденных обстоятельствах, закл... — Assez, — жестом француз остановил немца. — Mon cher, у каждого из нас свои взгляды на жизнь. Я, как Вы правильно поняли, мечтателен, Вы же — реалист. Я убедился в том, что Вы смотрите на вещи осуждающе, не видя главного. — Oh, Frankreich, это вовсе не так. Я вполне способен понять, что хотел донести нам автор, мне лишь не нравится подача. Выглядит уж больно сюрреалистично. Вас это не смущает? — Отнюдь нет. Богатое воображение мною только приветствуется. Реальность холодна, сурова. В ней я ощущаю себя не в своей тарелке. — Позвольте, в толк не возьму...как у такого мечтателя, как Вы, такая стабильная экономика? Вы же не способны мыслить материально, в Вашей голове, простите, голуби воркуют, и при всём при этом, Вы неплохо держитесь на плаву. Как, mein freund? — Geheimnis, как вы сказали, mon cher, — усмехнулся Франция, подобно удивленному немцу откинувшись назад. На лице Германии заиграла удовлетворённая улыбка. Взяв чистый фужер, он поставил его рядом со своим freund, наполняя до краёв вином. — Вы меня поразили, признаю. Вы вполне можете позволить себе выпить за это. — настаивал немец, подвинув к французу полную до краёв посудину, — Скажите тост. О, нет! Позвольте мне! — восторженно произнес Германская империя, поднявшись с места и поднимая фужер. — Assurément, — кивнул Франция, решив остаться в сидячем положении, глядя снизу-вверх на восторженного товарища. — Lasst uns das Leben immer so geniessen wie dieses Glas Wein! — как можно громче сказал Империя, опустошая свой бокал.

***

Закройте глаза. Спокойно выдохните, посчитайте до десяти и распахните очи. Придите в состояние покоя. Нет, мы не будем сейчас медитировать. Расслабившись, вам будет проще представить то, о чем вас попросят. Итак, вы успокоились и готовы воспринимать информацию. Вспомните, когда вам было последний раз настолько больно, что хотелось умереть. Неважно как: морально или физически. Вспомните ожог, порез, сломанную кость или расставание с любимым человеком. Возможно, вы пережили трагедию, которая по сей день жжёт ваше сердце. Вспоминая, какие муки вы тогда пережили, вам будет проще понять того, о ком дальше пойдет речь. Наверное, простить обиду в силах каждый. Понять того, кто бросил вас — правильно и разумно, перестать обвинять себя во всём — нормально. Нам дано видеть границы дозволенного, знать о психологии и мировоззрении себя подобных, нам не составит труда "примерить шкуру" другого человека, чтобы понять, что он чувствует. Вы это знаете, но в этом нет смысла, если вы об этом забываете. После проступка когда-то горячо любимого Германии, Франция потерял надежду на что-то светлое и прекрасное, как в его романах. Тот, кого он называл другом, сделал ему больно, унизил, обидел. В 1871, после разгрома Франции Германией, последний получил полное право называть себя империей. Это было официально подтверждено и одобрено. Из-за войны француз потерял важные в промышленном отношении районы и жаждал отмщения. Сидя в своем кабинете, Франция снова заливал желудок бутылками вина. Уже не утруждая себя встать и взять хотя бы кружку, он пил прямо из горла, подперев голову рукой. — Он был моим другом... — тяжело выдавил страдалец, чувствуя, как во рту стало кисло. — Он trahir меня... Я aimer его... Или мне так казалось... Quel imbécile je suis! В дверном проёме показался слуга и с дрожью в голосе сообщил, что некий господин желает посетить Францию. — Mais monsieur, il insiste, — слуга видел, в каком состояние сейчас страна, но это не давало ему право не выполнять свой долг. — Это никак не меняет ситуацию, Claude. Ступай и скажи ему, чтобы приходил позже. — Aussi loin que plus tard, monsieur. — Желательно никогда. Прошу, уйди. Я не желаю больше говорить. Мне и так mauvais! — Je comprends, mais notre position... — Хорошо! Впускай этого очень важного гостя. — часовые убеждения со стороны слуги слушать ему отнюдь не хотелось, потому он решил как можно быстрее покончить с этим. Слуга поклонился и вышел, закрыв за собой дверь. Франции оставалось только гадать, что это за таинственный гость такой, и что ему нужно. Встав из-за стола, он подошёл к окну, сложив на груди руки. Сухость во рту и желание спать вызывало дискомфорт и дизориентацию, сопровождая это всё лёгкой головной болью. — Guten tag, Frankreich. — знакомый до дрожи голос выбил желание спать. Глаза округлились, а к горлу подступил ком, который француз моментально проглотил. Франция готов был принять кого угодно, но только не эту персону. — Bonjour. Je ne sais pas pourquoi tu es sont venus, mais moi fortement je vais demander de toi partir mon la maison. Во избежание мирового конфликта. — старался сохранять спокойствие Франция, говоря как можно увереннее, несмотря на то, что обстановка кабинета выдавала его чувства. — Почему Вы так мне не рады, genosse? — спросил Германия, отодвигая для себя стул. Внутри француза всё заклокотало от злости. Мало того, что немец выставил его на посмешище ради своих целей, так ещё и издевается! Судя по довольному выражению лица теперешнего ГИ, ему это явно нравилось. Издеваться над другими и питать их страдания, словно губка. Франция от обиды был готов заплакать, но сдержал себя. — Являться сюда было большой ошибкой. Vous никто не знал, потому будьте так aimable, покиньте мой дом! — француз всё так же старался держаться, но Германия выводил его из себя, заставляя плакать, как обиженная барышня. Франция был повёрнут к нему спиной, но о том, что по щекам его текли слёзы, было не сложно догадаться. — Вы слабы и никчёмны, Sir... — фыркнул немец, закидывая ногу на ногу. — Даже если это так, Вас тут ничто не держит. Вы подорвали мой авторитет. Моя экономика упала, земля обеднела, сердце разбилось. Что вам ещё нужно!? Вы ramasser у меня всё! Sors! Sors d'ici! — крикнул Франция, вытирая рукавами мокрые щеки. — Nein. Есть ещё кое-что, чего я не успел у Вас забрать. — лениво ответил немец, с интересом рассматривая золотистый узор на своих перчатках. — Ce que?... — тихо произнес француз, повернувшись лицом к немцу. Глаза его наполнились новым поток слёз и ярости. — Вы ещё смеете мне об этом заявлять!? Sors d'ici! Или я вызову охрану. N'ose pas de plus apparaître ici! ГИ устало закатил глаза, поднявшись. Франция недоверчиво посмотрел на приближающегося к нему гостя, отойдя к своему столу, чего не стоило делать. Одним движением чернила и бумаги полетели на пол, пустые бутылки и посудины звонко бились о паркет, осколками разлетаясь по всему кабинету. Канделябр потерял свои восковые свечи, которые поломались при контакте с полом. Это действие вызвало недопонимание и шок. Франция был готов выхватить револьвер и выстрелить в голову наглеца, но о подобном у него было лишь время подумать. Его подняли, и грубо говоря, уложили на лопатки. Поняв наконец, что происходит, француз стал проявлять сопротивление. Путем ответной атаки, ему удалось выбраться, но не удалось сбежать. Как только он попытался сползти со стола, его перехватили за шкирку, уложив на брюхо. Церемониться с ним не стали, грубо порвав белоснежные лосины, открыв глазу весьма приятный вид. Никем не тронутое, девственное нутро француза так и влекло ГИ овладеть им, стать первым, кто ступит на эти невинные земли. Франция умолял его одуматься, ведь можно всё решить мирным путём, но немца уже было не остановить. Жажда крови была велика, и заглушить её в данный момент невозможно. Германия с удовольствием и дальше насиловал бы своего ненаглядного француза, если бы тот перестал так кричать! Голос у того высокий, и от этого лопались перепонки. — Если ты ещё раз крикнешь, я заставлю тебя bereuen darüber was du wurde geboren. — пригрозил немец, затолкав два пальца в рот жертве. Франция хотел укусить их, но последующая угроза остановила его: — Если ты посмеешь меня укусить, Ich werde schlagen и deins zähne все до последнего. Единственное, что оставалось стране — это терпеть и смотреть на себя в отражение. Зеркало стояло позади его кресла, чтобы Франция мог следить за своей внешностью, а на данный момент — за процессом изнасилования, в котором он, к сожалению, играл не последнюю роль. Как уже было сказано, особо нянчиться с ним не стали. Член входил туго и ГИ самому от этого было неприятно, но потерпеть можно. Он готов выдержать не самый лучший секс в его жизни, лишь бы сделать Франции как можно больнее, ведь в отличии от него, Германии было не так уж неприятно. Орган входил грубыми рывками, разрывая и без того убитого горем Францию. Его лишили всего, и ещё и так бесцеремонно забрали первый раз. Конечно, он рассчитывал на то, что он отдаст свою девственность Германии, но ни разу не так. На его слезы и мольбы не обращали внимания. Пальцы в перчатках давили на язык, не позволяя особо что-то выговаривать, а член внутри пропитывался кровью, и уже с этой смазкой проходил дальше. Снова подняв на своё отражение глаза, Франция задрожал. Нижняя челюсть подрагивала, ударяясь о чужие пальцы. Горячее семя не хуже кипятка ошпарило стенки ануса, перемешавшись с кровью. Закончив своё грязное дело, ГИ, как и рассчитывалось, ушёл, оставив француза корчиться на столе от боли и умываться своими слезами. — Oh heilige Maria... за что мне это?... — прошептал он, приподнимаясь на локти и опустив глаза на небольшую лужицу из своих слёз.