Преданный

— Мальчик не особо разговорчив, - тихо говорит мисс Гринвуд, пытаясь создать иллюзию почтенного, политкорректного шёпота, когда он совсем не такой. — Вам нужно будет приложить какие-то усилия, чтобы он начал наконец-то нормально разговаривать. Мужчина напротив неё что-то отвечает, но его мальчик не слышит. Ответ мисс Гринвуд слышен куда более отчётливо: — Другие ученики… Им не по себе в его обществе. Она хочет сказать, что другие ученики в паническом ужасе от него. Хочет сказать, что он создаёт впечатление дикого хищного животного отпущенного в пустоту прерий. Но не скажет ни слова. Она слишком дипломатична в таких вещах, кроме тех случаев, когда ведёт беседу со своими работниками и думает, что мальчик её не слышит. (Но он всегда слышит) Мужчина ничего не отвечает мисс Гринвуд. Он делает несколько шагов по направлению к воспитаннику приюта. Этот мужчина не обладает высоким ростом или широченными плечами, но что-то в нём вынуждает всех молчать, едва он войдёт в помещение. Какое-то внутреннее величие, выбивающееся наружу свечением. Он садится рядом с ним. — Как Вас зовут, молодой человек? – его голос спокоен и тих. — Виктор, – мальчик вертит нож между тонкими белыми пальцами, наблюдая, как свет отражается на гранях лезвия. — У тебя прекрасный нож Виктор, – мужчина говорит так, будто в этом полупрозрачном сироте снежного цвета, играющим с опасным клинком, нет ничего более необычного, чем в детях, резвящихся неподалёку с машинками и кубиками. — Где ты его взял? — Я не крал его. — О, я ни в коем случае не говорю, что ты мог его украсть. — Он принадлежит моему папе, – Виктор покусывает губы и задумчиво смотрит в своё мутное отражение на стали. Теперь Виктору интересно, будет ли этот старик задавать вопросы. Остальные мужчины и женщины, которые приходят сюда, как в музей или зоопарк, с удивлёнными глазами, фальшивыми улыбками и толстыми кошельками, задавали вопросы. Его ответы всегда их отталкивали. Он не знал почему. Возможно, потому что он всегда мог в ужасающих подробностях поделиться тем, как на самом деле ушли его биологические родители. Поведать об этом своим тихим, мрачным голосом. (Мисс Гринвуд считает, что это в его взгляде «что-то не то», что он всех пугает. Она никогда не произносит этого вслух. Но он всё равно слышит) — Ты можешь взять его с собой, - говорит мужчина, положив руку ему на плечо. Это очень напоминает Виктору прикосновения отца. Но это не они. И никогда не будут. — Хорошо, - быстро отвечает он. Но через секунду договаривает, подумав, что мать расстроилась бы, если бы узнала, что её сын растерял все хорошие манеры. — Спасибо, сэр. Старик улыбается.

***

Два дня назад ему исполнилось восемнадцать. Дон Фальконе приглашает его отобедать за семейным столом. Марио строит лицо капризной сучки, едва Виктор входит в столовую. — Наёмник за столом? Отец, ты серьёзно? — А ты ревнивый братец, серьёзно? – София переводит взгляд с Марио на Виктора и улыбается уголками губ. (Последнее время она улыбается ему совсем немного, будто теперь ей нельзя) — И к кому мне ревновать? К этому мальчику на птичьих правах? – язвительно продолжает Марио. Дон Фальконе поднимает на него тяжелый взгляд и тому приходится закрыть рот. Достаточно одного взгляда Кармайна, чтобы заткнуть кого угодно. — Присядь, Виктор, - жестом Дон указывает на его место. Виктор подчиняется и садится. Последнее время он делает только то, что ему говорят и говорит только тогда, когда ему приказывают. Марио смотрит на него со злой и несколько издевательской улыбкой. Виктор тоже отвечает ему улыбкой. Только у него она выглядит так, будто начерчена тончайшим лезвием.

***

Ему двадцать один, когда Дон Фальконе вызывает его в свой кабинет на личный разговор. Дон сидит в своём кресле со стаканом бренди в руках. Виктор дважды стучит, прежде, чем его приглашают войти. То, что обе двери настежь открыты ничего для него не значит. Дон жестом приглашает его присесть на ближайший стул. На его лице спокойная довольная улыбка. Виктор сидит с идеальной осанкой. Некоторые из семьи спорят, всегда ли у него была такая осанка или он часами её вырабатывает. У них вообще часто находится много тем для обсуждения, когда дело касается Виктора. (Большинство из этих вещей отнюдь не такие невинные, как его осанка) — Твою энергию зря расходуют на рядовые поручения, – Дон никогда не тратит много времени и пустых слов, чтобы дойти до сути. Никаких прелюдий. — Теперь я хочу, чтобы ты выполнял только особые поручения. — Спасибо, сэр, - отвечает Виктор, склонив голову в почтении. Его руки всё ещё немного покалывают после кучи моющих и антисептических средств, которыми он отчищал руки после утренней работы. — Ты хорошо работаешь Виктор, и я об этом знаю, – Дон делает глоток из своего стакана. — Никогда об этом не забывай.

***

Квартира тихая, небольшая, но хорошо освещённая. Виктор делает всё спокойно, чёткими, выверенными движениями. Его длинные пальцы способны лечить гораздо лучше, чем им следовало бы. Он отмечает глазами большие синяки, которые медленно приобретают багровый цвет, неаккуратную рану на лбу, стёртые верёвками запястья… — Ну, тише, молодой человек, - нежно говорит Дон Фальконе. — Ты снова вздыхаешь. — Простите, сэр. Он заканчивает с аптечкой и убирает её. Дон Фальконе получает от него лишь стакан воды. Обычно Виктор не держит при себе алкоголь, поэтому это всё, что у него есть. — Я ухожу, Виктор, – старик медленно пьёт ледяную воду. — Мне пора на пенсию. — Куда вы поедете, сэр? – спрашивает Виктор после паузы, в течение которой он пытался осознать происходящее. — Мой дом на Юге. Виктор хорошо помнит это место. Они несколько раз проводили зиму там. Но Дон никогда не говорил, что уйдёт на пенсию именно туда. Он вообще никогда не собирался на пенсию. А Виктору, видимо, казалось, что он не стареет. — Позвольте мне поехать с Вами, сэр, - тихо просит он. — Нет, - Дон качает головой и отставляет пустой стакан в сторону. — Ты мне нужен здесь. Я хочу, чтобы ты присматривал за ним. Уверен, он хорошо это тебе компенсирует, – и нет нужды спрашивать о ком говорит Кармайн. — Речь никогда не шла о деньгах, сэр, – Виктор хмурится, морщина залегает между бровями на лице цвета слоновой кости. Теперь Дон в отставке замолкает. Он несколько минут смотрит немигающим взглядом в окно. — Я знаю, Виктор. Он звучит, наверное… грустно.

***

Прошло три года. Пингвин хорошо платит ему и работа есть всегда. Именно та работа, которая Виктору по душе. Новый король вечно жаждет лишить какого-то человека его главного права. Права на жизнь. Поэтому скучать Виктору не приходится. Тем не менее, когда звонит Дон Фальконе, Виктор отвечает сразу. Дон выглядит худым и старым. Усталым. Но когда Виктор входит в комнату, его голубые глаза становятся будто бы ярче. Будто кто-то, кто давно потерян наконец-то нашёл что-то знакомое. Что-то или, скорее, кого-то, с кем себя можно чувствовать на самом деле в безопасности. Они разговаривают много часов, разговаривают до поздней ночи. На самом деле, конечно, говорит в основном Дон Фальконе. Виктор молчит достаточно долго, уже даже после того, как Кармайн прекратил говорить. А затем спрашивает: — Сколько? — Некоторые доктора говорят недели. Некоторые месяцы. Один оптимист даже дал несколько лет, – Дон Фальконе вздыхает так, будто всё это стало для него утомительным. Эта тема. Виктор может это понять. Человек устаёт, когда ему задают одни и те же вопросы. Так же ему когда-то давно бесконечно задавали одни и те же вопросы про родителей, лишая двенадцатилетнего мальчика возможности скорбеть в одиночестве. — Никто не знает сколько наверняка. — Марио мёртв, - говорит старик после недолгого молчания. Его голос всё ещё затоплен горем. — Вся моя надежда была на Софию, - он хмурится, отчего морщины на старом лице проступают сильнее, — Но она разочаровывает меня. Дон тяжело вздыхает: — Ты когда-нибудь боялся чего-то, что ты создал? — Сэр? – Виктор немного выпрямляется в кресле. — Не бери в голову, - Дон качает головой и улыбается, будто отмахиваясь от своих слов. — Я устал. Думаю, мне пора спать, - говорит он, поднимаясь со своего места. — Да, сэр, - Виктор собирается уходить. — Я бы хотел, чтобы ты остался, Виктор, - доносится тихий голос из спальни. — Пожалуйста. — … Да, сэр, - Дон никогда ни о чём не просил Виктора. Приказывал, повелевал, но не просил. — Спокойной ночи, сынок.

***

Как бы долго человек не жил, он всегда умирает за один день. Дон Фальконе прожил долгую жизнь. Виктор едва слышит тихие голоса окружающх. В его голове вакуумная пустота. Он чувствует только пулю в своих пальцах, вертит её, гладкую, смертоносную. Он помнит, как Дон впервые отвёл его на стрельбище, впервые зажал в его маленьких ладонях пистолет и сказал: «Просто попробуй». Он помнит, смешки каких-то взрослых мужчин, кто-то делал ставки, сколько же раз он промажет. Он помнит отеческую улыбку Кармайна, когда он с первого выстрела безошибочно попал цели в голову. Он кладёт пулю в складки пиджака, сжимает её всего раз. Спокойной ночи, сынок. Виктор уходит, Пингвин что-то кричит ему в след.

***

София – последняя из Фальконе, поэтому Виктор преклоняет перед ней колено. Но это не та же самая клятва, какую он дал когда-то годами ранее. Он знает о том, что она изгнала Ли Томпкинс (не родня ей, но семья, пусть не по крови, но по браку), Виктор помнит, с какой теплотой и любовью Дон смотрел на Ли, будто та уже была его дочерью. Виктор смотрит, как София швыряет бокал вина в камин и в этом столько ярости, что он видит перед собой вопящую в истерике шестнадцатилетнюю девочку, которой Марио испортил платье. Она последняя из Фальконе, поэтому Виктор подчиняется её приказам. Но в глубине души он всё ещё слышит голос Дона Фальконе: Ты когда-нибудь боялся чего-то, что ты создал? … В глубине души Виктор удивляется тому, насколько далеко и насколько в корень зрел Кармайн.

***

Весть о том, что София поймала пулю в голову распространяется небывало быстро. Отсутствие вины из-за того, что его не было рядом в то время беспокоит Виктора не так сильно, как должно бы. Он знает, если бы это был Дон Фальконе – вина была бы огромной. Вероятнее всего, пуля просто была бы сейчас в самом Викторе. У него было время подумать. Порефлексировать. Рационально всё оценить. Смириться со своим долгом. Старая пословица гласит, что время исцеляет все раны. Теперь Виктор верит в это и только теперь всё понимает. Он тихо входит в больничную палату Софии и закрывает за собой дверь изнутри. Она бледная; не намного темнее простыней и белой больничной пижамы. Тёмные волосы ореолом лежали вокруг головы на такой же отвратительно белой подушке. К ней подключены два больших монитора и бесчисленное количество трубок. Они – единственное, что поддерживает в ней жизнь. Он зажимает кнопку под монитором и удерживает её до прекращения звукового сигнала. После этого он вытаскивает все до одной трубки и аккуратно складывает их на тумбочку. Пальцы на левой руке Софии несколько раз вздрагивают. Он следует за Доном Фальконе в спальню, хотя тот и предлагал ему удобный смежный люкс, в котором можно было бы поспать. Но Виктору в любом случае никогда не требовалось много сна. Он остается с Доном. Кармайн ложится в постель. Он откидывается на подушки и закрывает глаза. — Ты всегда был верным сыном, Виктор, - говорит Дон Фальконе, хотя его глаза всё так же закрыты. — Никогда не забывай об этом. Виктор знает, что просидит у его постели до утра. Виктор знает, что к рассвету он останется в этой комнате один. Он прислоняет подушку к лицу Софии, стараясь сильно не давить. Левая рука у неё всё так же подёргивается, но никаких других движений нет. Пуля задела в её голове что-то, что отвечало за всю моторику тела. Это занимает семь минут. Потом она перестаёт дёргаться. Виктор отнимает подушку от её красивого лица и кладёт обратно под голову. Проверяет пульс двумя пальцами. Покой. Виктор сделал то, что должен был. И теперь он совершенно не знает, как жить дальше. Он открывает дверь и выходит. Кто-то найдёт её в течение часа.