Красный смех революции

      Ставрогин всегда вызывал больше вопросов, чем ответов. Его характер, поведение, мысли и особенно чувства, если такие, конечно, имелись у него, были непонятны, странны, но тем и были они привлекательны, тем они и прельщали. Неразгаданной тайной было наполнено его лицо, каждая черта его казалась чуждой. Можно было часами вглядываться в его глаза, рассматривать его всего, как он рассматривает своих жалких насекомых в микроскоп, и любоваться, любоваться. Однако, если насекомые были жалкими, то сам Николай Всеволодович никогда не был жалким, никогда и никто не мог его унизить или упрекнуть в очередном безумном поступке. Точнее, безусловно мог, но Ставрогин бы этого просто не заметил, не почувствовал, проигнорировал, как игнорировал он все, ну или почти все, что касалось его и тем более других.       Никогда ему не было дело до других, особенно до него, до его персоны, до его мыслей и идей. Идей, которыми Петр Верховенский жил и дышал, которыми он был пронизан. Иногда казалось, что Верховенский целиком и полностью состоит только из этих эфемерных идей, что в нем нет ничего другого, кроме как бесконечных речей, которыми, нельзя не признать, он пользовался умело и, если можно так выразиться, которые были его основным и главным оружием против всех и, в первую очередь, против самого себя. Он сам себя не раз уничтожал перед Николаем Всеволодовичем после того как напевал ему об успехе революции, о декларациях или о чем другом. После подобных речей обычно следовал громкий и пронизывающий смех. Смех, которым не мог обладать ни один нормальный человек, чей рассудок бы не был помутнен, чей взгляд был бы свеж. Смех Ставрогина обычно был ярким, надрывистым, резким и ужасно громким. Казалось, что смех его услышат не только где-нибудь за стеной в соседней комнате или на другой улице, казалось, что смех Ставрогина словно гром разносится над всем городом, что каждый житель ощутит его за своей спиной. Смех. Очередная вспышка смеха, вызванная речами Петра Степановича, поразила стены дома Ставрогиных и в этот раз. — Полно вам, Николай Всеволодович, неужели вы действительно считаете мои речи настолько нелепыми? Неужели вам доставляет истинное удовольствие их высмеивать, а вместе с ними и меня? Вы не желаете к ним прислушиваться, хотя бы к части сказанного. Я не прошу вас вслушиваться, я прошу вас только уловить главную мысль, которую пытаюсь донести до вас уже в который раз, прошу уделить мне хоть немного внимания. В конце концов, если не мне, то нашему общему делу, — торопился ужасно Верховенский, переставая ходить по кабинету Николая Всеволодовича и останавливаясь напротив стола, за которым и сидел последний. — А вы мне, позвольте спросить, кто, чтобы я хоть немного к вам прислушивался? Да и ваше это дело меня совершенно не интересует. Вы сами его выдумали, — Ставрогин небрежно взглянул на неудавшегося революционера, лениво переводя взгляд со своих пальцев, сцепленных в замок, на встревоженное лицо Петра Степановича. — Пускай вы меня не считаете товарищем, да и, признаться, я вас тоже им не считаю. Но, во всяком случае, я ваш единомышленник. Мы вместе, вместе устроим революцию. Вы во главе, я около вас, а вокруг нас пламя, алое пламя революции и всюду бунты… Представьте, сколько у нас будет последователей? — Верховенский был оскорблен, ужасно оскорблен привычно резкими словами своего оппонента. Но Ставрогин был нужен ему, ужасно нужен настолько, насколько это возможно и даже более. Поэтому Петр Степанович хватался за него, не отпускал, пусть тот высмеивал его, пусть ему и было стыдно за себя, за свою беспомощность, но он понимал, что Ставрогин ему нужен, без Ставрогина не получится абсолютно ничего, не получится даже свергнуть власть в этом маленьком городишке с глупыми и еще более беспомощными его самого людьми. — Нисколько. У вас – нисколько, — усмехнулся молодой человек, порываясь вновь засмеяться, но сдержался на этот раз. Вместо этого он медленно встал со своего места, зевая; видно было, что его уже утомили все эти напрасные разговоры, идеи о социалистической революции, которые Верховенский обсуждал с ним чуть ли не каждый раз, когда виделся с ним. Хотя Ставрогин уже не раз замечал, что Верховенского самого все менее и менее занимает игра в ярого революционера, однако тот вновь и вновь пытается привлечь его внимание. Верно, привлечь за тем же, зачем и Шатов, и Лиза и возможно даже Кириллов и все остальные бесчисленные люди, которые встречались Николаю Всеволодовичу на его пути. Интересен. И это даже умиляло его временами, когда было уже невыносимо скучно и нужно было хоть чем-то занять свои мысли, дать им хоть какую-то незначительную пищу для размышлений. — Слушайте, Верховенский, зачем вы за мной носитесь все время? Я вас не зову, не приглашаю, но вы изо дня в день посещаете мой дом. Скоро в Варваре Петровне собственную мать будете узнавать, наверняка уже сблизились с ней и стали невероятно дружны. Не так ли? — Ставрогин улыбнулся шире и приблизился к застывшей фигуре Петра Степановича. Тот было хотел ему ответить, но промолчал, посчитав, что его самолюбие уже достаточно уязвлено и больше он не намерен что-либо высказывать этому человеку. Безусловно, он зависел от него, все его существо от него зависело, но терпеть оскорбления он тоже не собирался. — Не так ли? — голос Ставрогина прозвучал громче, сам же Ставрогин подошел еще ближе к Верховенскому, глядя тому в глаза. Легкая усмешка, на которой задержался взгляд Верховенского, украшала спокойное лицо Николая. Петр почувствовал теплое дыхание, которое обдало его ушную раковину. «Хоть что-то живое осталось в этом человеке», — мелькнуло у него в мыслях, но он тут же попытался отпрянуть от мужчины, однако его крепко держали за лацканы его излюбленного клетчатого пиджака. — Отвечайте, — прошипел Ставрогин на ухо. Сейчас как никогда прежде чувствовалась его власть. Его природное обаяние как бы трансформировалось в нечто более сильное, нечто, что способно покорить любого человека, а не только слабый пол. Складывалось ощущение, что Ставрогин действительно обладал демонической силой, был демоном в облике человека, способного любого себе подчинить. — Николай Всеволодович, Николай Всеволодович, нет, вы ошибаетесь, совсем не так, — дыхание молодого человека сбилось, и он стал менее внятно что-то бормотать, пытаясь оправдаться. Однако продолжить свой очередной монолог ему не удалось, сильная рука обхватила его горло, но не сжимая, а лишь припугивая. Петр остановился и взглянул на Ставрогина с ужасом. Он и прежде был свидетелем подобных выходок своего друга, но не готов был стать сам их жертвой. — Не беспокойтесь вы так, Петр Степанович, — почти нежно и заботливо проговорил Ставрогин. — Я знаю все ваши секреты, — он улыбнулся и задел пальцами подбородок Верховенского. — Я не то, чтобы… — молодой революционер не успел закончить, его оборвали легким поцелуем. Смущаясь и краснея он отвел взгляд. Ставрогин угадал, он всегда угадывал и мысли и желания Верховенского, возможно, от того, что те были предсказуемы. Хоть молодой человек и не мог признаться себе, не мог осознать и понять, что Ставрогин является его предметом воздыхания, хоть он это и отрицал всякий раз, когда подобные мысли его посещали, но сам Ставрогин это прекрасно понимал. И понял давно. — Замолчите, — выдохнул Ставрогин, поглаживая ткань брюк Петра в области паха. Судорожно вздохнув, Верховенский попытался отвести чужую руку, но лишь для вида. Он желал, но ему было невыносимо стыдно. Ставрогин начал целовать его шею, местами ощутимо прикусывая, местами вылизывая. Напряжение в комнате возрастало с каждой минутой и с каждой минутой, она все больше наполнялась всхлипами и вздохами революционера. Он еле держался на ногах, поэтому они были вынуждены переместиться на рядом стоящий диван, предназначенный как раз для таких непрошенных гостей, как Верховенский. Комната была наполнена Верховенским. — Вы серьезно решились отдаться мне? Вы смешны, Верховенский. Смешон и жалок, — Ставрогин отстранился от податливого тела и вышел из кабинета. Смех.