Вейдер и Лея: игра в преследование

      Январи и мартобри галактически сменяют друг друга, астероидные пояса плавно (а иногда и не очень) превращаются в метеоритные дожди, маленькие планеты становятся отличными полигонами для испытаний звезд смерти и прочий орудий всеобщей гибели, а секретные планы этих орудий прекрасно крадутся. Лорда Вейдера это устраивает?       Да, — в каком-то смысле. Когда планы ворует твоя собственная дочь, это все-таки лучше, чем ловить незнакомую чужую морду по всей повстанческой сети. И все же выбор в данном случае у тебя лишь моральный — казнить или спасти собственного ребенка, потому что фактически ты обязан казнить, предварительно стравив мятежницу с императором, чтобы та на последнем издыхании выдала остатки сведений о базах Альянса и потом, измученная, наконец-то умерла, — Молнии Палпатина не мажут.       Мартобри сменяют друг друга, но не изменяется выбор, — он все так же морален, он по-прежнему зависит лишь от твоего сердца, второе лицо Империи. Ты убьешь частичку себя или позволишь ей уйти, хитро замаскировав побег под намерение проследить за мятежниками?       И Вейдер знает, что он сделает. Когда Лея в очередной раз сбегает у него из-под носа, он доволен, — все идет по его плану.       Другой вопрос, что вот Лея-то никогда не воспринималась им в качестве своей дочери, и дело было не в том, что Дарт Вейдер не видел ее в течение двадцати лет и не воспитывал. Существовал парадокс сходства: по-хорошему, все дочери должны быть похожи на своих матерей, то есть, жен, а сыновья — на отцов, но Скайуокеры и тут отличились, исказив традиционную последовательность.       На мать, Падме, был как раз похож Люк, — с его нежными глазами, мягкими, вкрадчивыми движениями и странной, почти женской порывистостью в эмоциях. Он смотрел так же, как Падме, он злился так же, как она, он даже временами двигался, как давно почившая жена верховного главнокомандующего, при всем при том, что внешне мальчик был копией Энакина в молодости, за исключением, пожалуй, длины волос.       А вот Лея — с ней было сложнее. Она тоже была внешне похожа на мать, но сходство это вызывалось усилием воли, когда ты пытаешься найти дорогой тебе образ уже мертвого лица в другом, юном, живом, — и движения принцессы были намного резче, чем у плавной (даже в перестрелках) Амидалы, — она просто била на поражение, как ярый контрабандист. И по характеру Вейдер бы отнес ее к контрабандистскому наследию, — тот же язвительный юмор и неумение затыкаться в присутствии палачей, но вот интеллигентность шуточек явно была унаследована от Йоды.       Каким образом магистр Ордена джедаев и охотники за головами затесались в генетический код его родной дочери, Вейдер не знал, но сын всегда воспринимался им роднее и ближе, чем язвительная принцесса. Именно поэтому колебания Силы отвечали отцу у Люка, не у Леи.       Сын напоминал ему жену, его Падме, убитую его непониманием, нежеланием принять ее сторону, а вовсе не удушающим захватом, который в будущем станет коронной пыткой Вейдера. И, откровенно говоря, Энакин рассчитывал на одного ребенка, а уж если говорить напрямую, — именно на сына, на наследника, на того, кому можно будет передать Силу, научить, на кого можно будет положиться.       Конечно, Энакин Падме никогда такого не говорил, но она догадывалась. Догадывался и Кеноби, удивившийся, что родилась двойня.       Сын — это опора и надежда, это продолжение рода. С дочерями сложнее: они своевольные, выбирают себе в пару того, кого захотят, тех же лихих головорезов из Сопротивления или контрабандистскую шантрапу. Они убегают с этими молодцами на их звездолетах, рожают от них детей, от которых не будет никакого проку, потому что безвестное чадо с непонятным происхождением — это куча проблем для всех, включая бывших родственников сбежавшей дочери; они никогда не поддерживают отцов на военных советах, а самое главное, — не наследуют Силу, что бы там джедаи ни утверждали.       Так, по крайней мере, думал Энакин, — так продолжал думать и Вейдер. Тот факт, что Лея была сенатором Альянса и завсегдатаем всех политических заседаний, он просто не принимал во внимание: во-первых, это были мятежники, а не имперцы, во-вторых, кто знает, что выкинет самый молодой член Сената на следующий год, — сбежит, родит ребенка, переменит свои взгляды? Да мало ли что. И именно поэтому Вейдер с тайным презрением взирал на надувающегося гордостью за приемную дочь Бейлу Органа: тот ходил по слишком тонкому льду, — с тех пор, как решил взять у Оби-Вана девочку, а не Люка.       Да, дочери не наследуют Силу, — так упорно твердил себе Вейдер, убеждая себя, что это непреложная истина. Вот почему он не верил, когда слышал зов Силы в дочери, не отвечал на него, замыкался, отгораживался: ведь он так рассчитывал на Люка, зачем же ты, Лея, лезешь? Твоя Сила мне нужна как запасной вариант: если Люк не примет Темную сторону, это сделаешь ты. Но это крайний случай, — Вейдер все еще ставил на сына.       …Межгалактические мартобри сменяют друг друга, Люк отказывается соединиться с Темной стороной, — так же, как отказалась Падме, даже почти плачет, как плакала она, — и Вейдер начинает слышать Лею, ее злость и обиду на то, что ее так долго не замечали. Или, вернее, не слышит, — это отраженное желание самого Вейдера услышать боль, тоску и обиду дочери, но самой Леи в этом отражении нет, Темная сторона не пришла к ней.       Зато Вейдер слышит другое: свою неожиданную ревность к Люку, а потом — к Соло, которые сумели заинтересовать, зацепить капризную принцессу, в то время как ее родной отец, кошмар Галактической Империи, не вызывал у нее ничего, кроме глухого мимолетного раздражения, — так, огрызнуться пару раз на допросе да в очередной раз сбежать к мятежникам и забыть про ночной кошмар всех имперцев, — до следующей поимки, прощай, папаша.       Или… стоп, а если она нарочно это делает? Если Лея нарочно дразнит его, все время пытаясь попасться ему в лапы во время своих диверсантских вылазок? Она же знает, как сбежать с корабля, она умеет прятать информацию, метко отстреливаться и быстро бегать, — но она постоянно стремится оказаться с ним, Вейдером, лицом к лицу, — так зачем? Она ни разу не попыталась убить его в пыточной камере, воспользовавшись припасенным с собой… да хотя бы ядом, вколов микроскопическую ампулу в его систему жизнеобеспечения, пусть и ценой своей жизни, — но у нее и в мыслях нет убивать, она сидит и язвит, пока Вейдер допрашивает ее, — или делает вид, что допрашивает.       Убить возможно любого, нужна лишь смелость и сноровка, а ненависти повстанцам и Лее не занимать, — это Лорд прекрасно знает. Однако их редкие, но уже регулярные встречи в допросной наводят на такие мысли, а все общение с Леей напоминает игру в кошки мышки: у Вейдера появляются очередные чертежи какого-нибудь жутко опасного (для непокорных Империи) оружия, повстанцы про них узнают, Лея с подмогой их выкрадывает, успевает передать на свой корабль, а в момент бегства опять попадается Лорду Вейдеру. Потом допросная комната, шпильки и подколки, пыточный дроид, просто висящий в воздухе, имитация попытки пробить ментальную защиту упрямой девушки, очередное «Ее защиту не сломать, мой Император, она скорее умрет, чем выдаст мятежниковв» и новое бегство с корабля.       Исключением был лишь случай с бандитом-предпринимателем Лэндо, — там Лея точно не намеревалась нарваться на внезапный ужин с папашей, но тут уже Вейдер сам изменил правила игры: в последний момент он приказал отвести девушку и вуки на свой корабль, — если ей так хочется, они доиграют эту партию.       Однако принцесса сбежала, — обиженный Лэндо решил помочь своей добыче. Ну, что ж, семья Скайуокеров всегда любила нарушать традиции, так что все вышло в любом случае логично.       Но суровому ситху не давало покоя, царапало это ощущение: дразнит, заманивает, нарочно злит, — зачем Лея все это делает, зачем ведет себя, как обиженный ребенок? Пытается так достучаться до отца, которому она не нужна? Или что-то иное, не ребячье, а женственное?       Но Дарт Вейдер старался не погружаться в подобные размышления, — теперь он был солдатом, и четкость мыслей была его приоритетом. А подобные мысли в духе «или-или» приводили лишь к краху выстраданной (увы, не выстроенной) картины мира. Все мечтания остались в прошлом и были похоронены с Падме, теперь же только война и цели, а не семья и любовь.       «Ты и сам много ей позволяешь, Вейдер. Почему ты никогда ее не пытаешь? Пара твоих фирменных пыток — и она расколется. Или жалеешь девочку?» — внутренний голос у Вейдера все-таки остался.       «А смысл ее пытать? Все, что мне нужно, я и так знаю. А что касается ее эскапад — пусть развлекается, ее вылазки не повредят ни Империи, ни лично мне», — отвечает себе Вейдер.       «Не повредят? Ну-ну, папаша, смотри, доиграешься… Или уже не папаша? Или тебе просто нравится сидеть рядом с ней и наблюдать, как она злится?» — о, а вот и знакомые ехидные нотки прорезались, — нет, все-таки Лея — точно его дочь, ведь такое ехидство внутреннего голоса ты помнишь лишь у нее, у дочери.       «Захлопнись», — коротко и ровно приказывает Темный Лорд самому себе. Да. Так лучше всего: затыкать коротко и ровно, как он затыкает своих длинноязыких командиров, ну, конечно, поднимая их в воздух за горло.       Замолкает. Вейдер пока спокоен, — до следующего галактического месяцобря.       … Ему снится сон, — первый за двадцать лет собственный, не медикаментозный. Он, молодой, ловкий, еще со всеми конечностями, лежит на траве, рядом сидит кто-то в белом платье, волосы заплетены в смешные рогалики. Этот кто-то щекочет Энакину нос голубым колоском и смеется.       — Ты же помнишь? Помнишь? — спрашивает его девушка. — Я же знаю, что помнишь, ну, Эни…       — Падме? — шепчет Энакин.       Рогалики печально качаются.       — Нет. Она умерла, — ты убил ее. Неужели ты забыл? Забыл, кто я?! Почему ты меня не помнил?! Почему не отвечал на мой зов, зов нашей Силы?!       Знакомый голос, — тот, который Вейдер в реальности иногда ненавидит. Ему становится дурно, он вскакивает, хватает девушку за горло, — и видит опять огромные рукава комбинезона вместо изящных пальцев, а в ладонях корчится лицо принцессы: ей не больно, но она хохочет, как пьяная ведьма в бандитском кабаке.       — Не узнал меня? — хохочет она, и голова запрокидывается. — А знаешь, почему? Ты не хочешь видеть меня своей дочерью, тебе легче заблокировать мой зов, чем признать, что у меня тоже есть Сила, что я могу быть равной тебе и Люку! Тебе легче считать меня слабачкой, отец!       Последнее слово она выкрикивает с рыданиями, — и что-то в Вейдере ломается. Он отпускает ее шею, а затем притягивает к себе барахтающееся тело, пытаясь… утешить? Принцесса извивается, но Вейдер крепко держит, — и она успокаивается вдруг, как-то странно быстро.       — Я не буду извиняться перед тобой за то, что не слышал тебя, — отчетливо произносит главнокомандующий. — И, поверь, у меня были причины.       — Но они меня не касаются? — начиная опять злиться, спрашивает принцесса. — Не касаются, папочка?       Вейдер молчит, — ему просто не хочется отчитываться в своих действиях, пусть даже и перед родной дочерью. Тогда она начинает опять вырываться и бить его кулачками по груди:       — Сними эту маску и ответь мне в глаза! Зачем все это? Что ты скрываешь?       — Маска снимается в специальной камере. Тебе там не понравится, — слишком высокая концентрация лекарств, — отвечает Вейдер. — И ты забудешь о своем желании узнать правду, начав требовать, чтобы тебя тут же выпустили.       Лицо принцессы белеет, — она разозлилась.       — Нет уж, — шипит она. — Снимай этот чертов намордник!       Потом — Вейдер не помнит, как, — они оказываются в камере, он снимает маску, Лея вначале отшатывается, а потом четко повторяет свои вопросы:       — Почему ты не отвечал на мой зов Силы? Почему ты не пытал меня? Почему ты не убил меня?       — Потому что я не хочу, чтобы ты была моей дочерью, — внезапно отвечает Вейдер. Именно, что внезапно, потому что самые очевидные ответы вроде «мне нужен сын, а не дочь», «мятежники и так себя угробят, Альянсу недолго осталось», «я не вижу смысла пытать ради того, чтобы узнать очевидное, то, что мне уже известно» как-то выветрились из головы, а с языка сорвалось…. Что? Бред? Потаенное желание? Внутренний голос заявил свои права? Что это, черт его подери, было?       Лея вздыхает — непонятно, то ли она знала ответ, то ли ждала другого.       — Мне тоже не особо приятно иметь в биологических родственниках Вейдера. Но я с этим живу, не задумываясь над этим лишний раз.       Врет, — еще как задумывается: Вейдера вдруг скрутило болью Силы, почти так, как от Люка, когда он отрубил сыну руку. Задумывается, и это ее мучает и злит.       Ну, а дальше сон теряет всякие логичные очертания, потому что Лея целует его — в покрытый шрамами и буграми лоб, всепрощающе, — и выходит из камеры. Реальная Лея бы убила его, встреться он ей без маски.       Далее Вейдер переносится в чью-то спальню, — на кровати дремлет Лея в белом платье, шторы прикрыты. Он садится и гладит ее по плечу огромным пальцем комбинезона, а потом на пару минут снимает маску, прикасается губами к ее лбу и уходит, прежде чем задохнуться в коридоре.       … Вейдер просыпается, — он жив, но сон его взбудоражил. Чтобы развеяться, он идет на капитанский мостик, — его успокаивает собственный фирменный шаг командора. И тут же жалеет об этом.       На мостике виднеется белая женская фигура, знакомые рогалики волос, рука на бластере, — Лея смотрит в окно, любуясь светящимся потоком звездной пыли, но верные, чуткие пальцы воина всегда настороже, готовые спустить курок. По всем законам логики она должна быть на базе Альянса, но Скайуокеры и логика идут в разных направлениях.       — Что вы здесь делаете, принцесса? Как вы проникли мимо охраны? — вопрошает Вейдер.       Девушка не отвечает, презрительно поворачивая к нему голову. Она так долго на него смотрит, что Лорд, взбудораженный недавним сном, вдруг понимает, что она ему ответит, — и чувствует себя дураком.       — Сила, лорд Вейдер, — наконец-то роняет Лея. — Моя Сила.       Вейдер подходит к ней, пытается схватить за рукав, — но белое видение вдруг исчезает с легким наглым смешком.       Вейдер глухо ругается и уходит к себе.       А в то же время на базе Альянса в своей кровати вскакивает Лея:       — Какая мерзость! Неужели я это целовала?! — с отвращением шепчет она. — Так, с завтрашнего дня нужно будет серьезно заняться армией Альянса, — тренировки, боеприпасы, поиск новых баз, потому что такие сны мне не нужны. Занятая голова исцеляет любой бред.       Обманчиво успокоенная, она пытается заснуть, но не может, — она обманула себя. Лея слышит отца, который перестал от нее отгораживаться, но это произошло оттого, что у нее слетела ментальная блокировка «Запрет на общение с Лордом Вейдером», которую она сам себе поставила.       Канал связи через Силу теперь открыт у обоих, — и им несладко, ведь звездные «кошки-мышки» Вейдера и дочери еще не закончены.       Лея чертыхается и идет прогуляться, Вейдер просто сидит в своей комнате-камере без сна. Оба они упустили что-то важное для себя, недоговорили, но не хотят выяснять, и это их мучает.       … Очередной холодный галактический обрь, — или это уже следующий? Осколки звезд, карты и чертежи, планы сражений, храбрый до безумия (в прямом смысле) Альянс, вымуштрованные имперские командиры, — и посередине всего этого двое не понявших, не услышавших друг друга людей.       Лея на совещаниях Сопротивления иногда непроизвольно сжимает кулак, будто отталкивая чье-то прикосновение. Вейдер иногда случайно поднимает пальцы комбинезона, словно проводя ими по чьей-то щеке, но тут же прячет жест, сделав вид, что собирался придушить очередного имперского инженера.       «Я никогда тебя не презирал, — я лишь не верил в то, что недоказуемо, а ты прятала Силу, не пытаясь меня позвать. Мне нужен факт, а не призрак голоса Силы».       «Я никогда тебя не прощу. Я никогда не признаю тебя своим отцом».       «Мне больно».       «Тебе — все равно. Ты машина. Ты убил мою мать и хорошего юношу Энакина».       «Я любил твою мать. Я люблю и вас с Люком».       «Ты не любил нас, — ты вообще не знал о нас. А когда узнал, ты полюбил только Люка, — если, конечно, это не твой очередной план».       «Я люблю и тебя, — но не как дочь. Я не вижу в тебе свое подобие».       «Что?! А кто утверждал, что я могу перейти на Темную сторону Силы вместо Люка?!»       «Понимай, как знаешь».       Ментальная связь прерывается, оба опять злятся и тоскуют, а галактические обри все так же сменяют друг друга.       «При каком условии ты могла бы сказать, что прощаешь меня? И … любишь?»       «Лучше сразу убей».       «Мне нужно знать, чтобы я мог решить, как мне поступить дальше».       «У тебя есть Люк, Империя и император, я тебе не нужна. Оставь меня».       «Ты не Падме. Но ты та, кого я полюбил».       «Ты никого не полюбил, — ты просто устал быть один, имперский палач».       «Мы не договоримся».       «Так убей».       Фирменный захват, — Лея закашливается, — и резкий выдох:       «Так лучше? Вы успокоились, принцесса?»       «Не захотел убить? Или не смог?»       «Опять дразнишь?»       Лея отключается, ставя блокировку, впрочем, она знает, что это ненадолго.       …Вселенная красиво расцветает смертью и рождением новых звезд, космос, холодно-черный, вдруг окрашивается багряными отсветами и серебряной пылью, бурыми следами от взрывов кораблей, голубыми мерцаниями, — следы перехода звездолетов на сверхзвуковую. Оба любуются этой красотой, но из разных окон — и никак не могут ни договорить, ни развязаться.       Сила неделима, — Темная и Светлая стороны идут в пуповинной связке, разрубишь ее — и получишь мертвых близнецов, просто разного окраса. Лея и Вейдер — это связь боли, заменившая родственные чувства, и никак им не преодолеть эту боль, только научиться терпеть, привыкнуть жить с ней. Лея — сможет, Лея — сильная и молодая, Лея не простит своего отца и будет с этим жить, пусть не спокойно, но разумно, не коря и не обвиняя, — просто лишний раз не вспоминая о Вейдере.       Вейдер тоже сможет — но недолго: система жизнеобеспечения осколки души не восстановит.