О нем

      В последнее время он видел странные сны. Температурные. Абсурдные. Больные.       В них:       Весь чертов мир – картонка.       Весь чертов мир – бумага.       Весь чертов мир – ничто.       Бумага рвалась. Бумага хорошо горела. Бумага после себя оставляла пепел. Белая, отшлифованная, идеально ровная. Люди легко рвались (как и вся бумага) и ничего для него не стоили.       Но вот только девочка не рвалась. Девочка для него все же чего-то стоила.       Ее каштановые пряди волос не рвались, каштановые пряди в лучах солнца были будто бы сотканными из золотых нитей, а не из бумаги, как у всех остальных (у всех тех неважных, бумажных, на ком его взгляд никогда не задерживался). Ее каштановые пряди светились на солнце, горели янтарным огнем, сами сжигали бумагу (мир).       Абрамова Дарья – как с картины, ненастоящая, нереальная.       Ее волосы – тонкие, распущенные пряди, ловя собой все падающие лучи света, казались сами сотканными из обжигающего солнца. На свету они искрились и полыхали чистым золотом. И это золото не рвалось, не ломалось, ведь золото – металл, ему не положено.       Абрамова Дарья – сюрреалистична.       Пряди ее волос взлетели в воздух, ощутимо хлестнув его по лицу, словно они действительно были из золота – металла, а значит могли за собой оставлять алые ржавые царапины.       Ее же взгляд – медной проволокой по шее. Ее взгляд – и он сам сдавил бы себе горло. Ее взгляд – и его кожа расчерчивалась до ярко-алого. Ее взгляды – проволока на его шее, ошейник с шипами вовнутрь. Ее взгляды – его самое большое греховное желание. Ее взгляды – его смерть.       Абрамова Дарья – углекислый газ в крови и (полное) отсутствие кислорода.       Ее каштановые пряди, покрасневшая кожа на лице, вспышки янтарного солнца в глазах – воздуха нет. Он не дышал, не мог, не хотел. Стоило ему только набрать воздух: она бы исчезла, обратилась бы медной проволокой по его шее и затянула бы петлю.       Концентрация углекислого газа в его крови – убийственна, кислорода – ничтожна.       Абрамова Дарья – чертов кислород.       Ее взгляды как его способ дышать. Он без нее задыхался.       Концентрация углекислого газа в крови снова была выше нормы, но он не дышал. И сделать вдох значило своими руками затянуть на шее медную проволоку, чтобы после сдавить до алых отметин на коже, до полной асфиксии. Потому что в этом сне она уходила от него. Оставляла его без себя, оставляла его без воздуха, оставляла его без кислорода, оставляла его без чертовой жизни. Дышать – жить.       И тогда он начинал ненавидеть. Цвет мира перед его глазами менялся, темнея и становясь кроваво-красным, ярким и наполняясь запахом железа.       Абрамова Дарья – не золотой.       Абрамова Дарья – ярко-алый.       Ее каштановые пряди при поменявшемся освещении переставили отдавать золотом, а горели ржаво-красным отливом. Ее губы не отдавали сладостью, они были пропитанные влажной солью, отдающей железом. А кровь на его руках не смывалась под напором воды в белоснежной раковине, она въедалась ярко-алым в кожу. Но кровь – ярко-алая, но кровь – боль, но кровь – смерть (вот только чья?). Кровь липла к его рукам, скользила, билась теплой жидкостью по рукам. Алый – кровь, кровь – его прошлое, кровь – его вытесненное. Кровь высохла темно-ржавой коркой на его руках. Кровь – боль. Кровь – жизнь. Кровь – смерть.       Кровь была на его руках.       Поднял взгляд и увидел, что натворил...       Сон, наконец, резко слетел.       Он распахнул глаза в темноте своей спальни.       Дементьев рывком сел на постели и разразился сиплым, надрывным кашлем, заходясь в утробном хрипении. Инстинктивно схватился за шею – вот только никаких красных отметин от сдавливающей проволоки там не нашел – и жадно, шумно дышал ртом.       Исступленно втягивал в себя воздух и не мог надышаться им, словно, действительно, побочка от длительного удушения.       Сейчас каждый вздох казался ему спасительным, а каждый выдох отдавался ноющей, колющей болью в грудной клетке, иссушая стенки горла.       Дементьев чувствовал, как что-то неприятно стекало по его шее; легко провел пальцами по коже, стирая это “что-то”, а затем опустил глаза на ладонь и...       Ничего.       Ничего там не было. Никакой крови. Никакого ржаво-алого.       Лишь бесцветная влага пота поблескивала на подушечках его пальцев.       666       – Вы убили ее? – удивительно монотонно-спокойным голосом уточнил его психотерапевт.       – Кажется.       – Вы не уверены?       Чужая дотошность (без успокоительного воздействия алкоголя) действовала на нервы.       – Я не помню, – холодно почти огрызнулся.       – А что вы чувствовали в этом сне? – совсем не смутился колючести своего клиента Шолохов.       Напрягшаяся линия челюсти Дементьева стала острее.       Вопросы-вопросы-вопросы, раздражающие, наводящие, поднимающие муть со дна его сознания, никак не заканчивались. Они накатывали мощной волной и бились острыми вспышками боли внутри черепной коробки. В ту сторону, в другую – без просвета.       Его горло стягивала невыносимая сухость. Хотелось качественного высокоградусного, но под рукой оказалась лишь стеклянная бутылка минеральной воды.       – Что задыхаюсь, – глухо признался Дементьев. – Что мне не хватает воздуха. А еще гнев.       – А что вы чувствуете, находясь в этих отношениях, Александр?       “Что снова могу дышать”.       И самому стало от этого смешно.       Дементьев открыто усмехнулся прямо в лицо Шолохову:       – Что живой.       До чего же это все было сюрреалистично: казалось бы, он работал всю свою жизнь и главной своей опорой всегда считал свой банковский счет, статус, положение, а от пучины беспросветной пропасти и пустоты его спасла маленькая нелепая девятиклассница.       Вытащила из пустоты, вернула ему способность чувствовать.       Насколько все же странные вещи в жизни губят и спасают.       Семья, родной дом – то, что должно придавать сил, полностью принимать и вытаскивать из любого дерьма – его же и душило всю жизнь, лишая эмоций, и год за годом планомерно сводило с ума. А вытащила из этого состояния полной «пустоты» маленькая девочка в дурацкой среднеобразовательной школе, порог которой он переступил только благодаря случайности.       И в голову никогда бы такое не пришло.       – А что именно позволяет вам ощущать себя “живым” в этих отношениях? – снова по-ублюдски мягко надавил на “больное” Шолохов.       Потому что вернул фокус его внимания к их патологически-аморальной сути.       Собственное подсознание резало его в лоскуты – врать самому себе на этих сеансах стало сложно. Но убрать больную агонистическую зависимость от девочки – жаркую и жизненно необходимую на уровне потребности – еще сложнее.       С ней он снова начал дышать. Стал спать по ночам без таблеток. Снова почувствовал себя болезненно живым.       Одно это окупало собой всё.       – Какое будущее вы видите с собственной ученицей? И видите ли вы вообще его? – размеренным тонном продолжал давить Шолохов.       В болезненно пересушенном горле снова заклокотал яростный смех.       Хотя ни черта в этом смешного не было.       Дементьев откинулся на кожаном кресле, ловя взглядом очередной вырвиглазно-яркий галстук своего психотерапевта и насмешливо качая головой:       – Из нас двоих психиатрическое образование именно у вас. Вам и делать статистическую выборку прогнозов по будущему этих отношений.       Шолохов взял длинную паузу. Смотрел на своего клиента странно долго, выжидающе, почти с укором, чтобы, наконец, с сухой холодностью констатировать:       – Вы привыкли повелевать цифрами, их ведь всегда можно подогнать под нужный вам результат. Но речь тут идет о ваших чувствах и эмоциях, их не обмануть, не подавить, не переиграть. Это не в вашей власти, Александр. Вы с раннего детства пытались подавить и вытеснить свои “неправильные” и порицаемые чувства к матери, понравились ли вам последствия? Сейчас вы двигаетесь похожим курсом, с теми же паттернами поведения. Неотработанные травмы прошлого обречены повторяться раз за разом. Поэтому я спрошу вас еще раз: учитывая ваше очередное порицаемое в социуме половое влечение, едва достигший возраст согласия, возраст вашей ученицы, вашу периодическую тягу к жестокости с женщинами в постели и недавний сон, в котором вы ее если и не убиваете, то совершаете с ней действия, очевидно, насильственного характера, а сны – проекция желаний нашего бессознательного сознания, какое будущее у этих отношений? Что вы в них ищите и получаете? И что на самом деле хотите?       666       После утреннего сеанса он вернулся домой, хотя должен был ехать на работу.       Зато в руке у него, наконец, стакан с виски, но от кипучего раздражения в грудной клетке, обжигающего и разъедающего кожу – это не помогло.       Он выгнал прочь клининг, который в это время (когда его, фактически, никогда не было в доме) убирался, послал скупые сообщения с указаниями на сегодняшний день Котикову и своему ассистенту, а затем отложил телефон.       Перед глазами клубились обрывки приснившегося сна, с несмываемыми потеками ржаво-алого на собственных руках, и в противовес экраны с красно-зелеными графиками котировок. Сюрреалистичное сочетание – как и все в его жизни в последнее время.       Вбитые годами дисциплина и трудоголизм не разжимали своей хватки даже сейчас: рост, падение, стагнация.       Три базисных истины его бытия.       Но в ушах навязчивым рефреном вкрадчивый, прохладный голос его мозгоправа: “речь идет о ваших чувствах и эмоциях, их не обмануть, не подавить, не переиграть.”.       Чушь собачья!       Ему просто пакостно не хотелось ставить в известность Шолохова о своих дальнейших планах. Не хотелось их разбирать и анализировать. По крайней мере, пока.       Дементьев – ублюдок.       Дементьев – грешен.       Дементьев – порочен.       В самой своей сути. Первоначально. Еще с самого рождения (по генетической предрасположенности). Это не что-то приобретенное с возрастом, это было в нем всегда.       И это в нем не вытравить. Это не забыть (как ни вытесняй из памяти).       Забыть – все равно, что сдавить невидимую проволоку вокруг шеи – все равно нечем дышать, тяжело жить, а причину этой вечной асфиксии не “видеть”.       Абрамова – хорошая, правильная, незапятнанная.       Абрамова – забавная, светлая, теплая.       Она даже улыбалась солнечно. Дементьев касался ее неизменно нежно, аккуратно, с бережностью (так, как никого и никогда не касался в этой жизни), ведь девочка давала ему то, чего у него никогда не было.       У Дементьева за грудной клеткой все выжженное, холодное, неживое, но, благодаря ей, он все же начинал чувствовать. Подсаживаясь на это всё, как на зависимость. Вот только от своего прошлого не уйдешь. Он не справлялся в обуздании этой жажды. Дементьеву нужно было время от времени “срываться”, выпускать пар, удовлетворять свою больную потребность в боли (своей или чужой – все еще неважно), как он делал всегда.       Но вот только нельзя.       Именно с ней такое было нельзя.       Абрамова – светлая, солнечная. С ней нельзя было быть грубым, нельзя было делать ей больно, и Дементьев никогда бы и не стал.       Вот только: надолго ли?       Один раз он уже был близок к тому, чтобы сорваться.       Дементьев не мог вдруг просто взять и измениться по чьему-то (даже по собственному) желанию. Это всё работало не так.       Поэтому принятое решение (так и неозвученное на прошедшем сеансе) осталось неизменным.       Очередной щедрый глоток виски, и он привычно откинул от себя все лишнее, возвращаясь полностью к насущным рабочим делам.       Жесткие рамки привычки стянули лохмотья его душевного раздрая в железные тиски. Он всегда существовал в строгом графике. Ни шагу влево, ни шагу вправо.       Дементьев поправил чуть ослабившийся узел галстука на своей шее, делая его снова тугим.       666       В рутине его основной работы появилось одно существенное изменение – Федотов, наконец-то, взялся за голову и вернулся к делам.       И черт знает, что именно оказало на него воздействие: целительный пинок от Дементьева или же дежурное громкое закрытие очередного банка, который не справился и с переходом на новую систему, и с образцовым “избиением” (явно заказного характера) от федеральной антимонопольной службы.       На этот раз ко дну пошел “ЮСиЭс” банк. И от показательной государственной порки, транслируемой на всех телеканалах, практически невозможно было отвести глаз. Их свежевали живьем, снимая пласты плоти с еще бьющейся жертвы. Им невозможно было отделаться штрафом и связями, впереди у высшего руководства маячили реальные сроки за мутные схемы многолетнего ухода от налогов (на чем в свое время погорел и “Центр-инвест”).       Дементьев был прекрасно знаком с этим самым руководством “ЮСиЭс”, и оттого совсем не испытывал ни капли сочувствия.       В его мироощущении настолько непробиваемая тупость и позерство – пороки хуже прелюбодеяния и убийства.       Слабые погибали, чтобы освободить место под солнцем для тех, кто сильнее, умнее и предусмотрительнее.       И не то чтобы два эти года – были особо продуктивны у самого Дементьева. Совсем напротив. Когда он единожды позволил себе утратить контроль – все медленно, но верно начало идти по пизде.       Сначала длительное отсутствие везде его самого, полностью отстранившегося от многочисленных светских мероприятий, интенсивных брифингов, долгих встреч и перелетов, являясь при этом неформальным теневым руководителем банка. Затем недавние алкогольные взбрыки Федотова, когда он на пару недель просто пропал со всех радаров, номинально оставив управление в руках совета правления.       Все это, конечно же, не могло остаться незамеченным.       Мерзкие слушки про то, что в верхушке правления их банка началось что-то подозрительно похожее на первые признаки распада – было не удержать. На волне массового закрытия прочих банков, эти инсайды закономерно запустили неприятные побочные процессы, вроде пока незначительного, но оттока инвестиций и падения акций, что явно не вызвало восторг у постоянных крупных клиентов, а также брокеров, трейдеров, биржевиков и прочих финансовых паразитических подсосов.       Журналисты и те начали активно эякулировать хищными статьями с неутешительными предсказаниями-прогнозами высосанными из пальца.       Поэтому и Дементьеву, и Федотову крайне желательно было посветить лицами на сегодняшнем вечере очередного закрытого слета денежных мешков, политиков и прочих важных персон на благотворительном аукционе. На нем распродавали с молотка творчества еще совсем юного, но уже до жопы талантливого, художника с трудновыговариваемой фамилией и “золотым” сердцем (все собранное на аукционе пойдет в один известный фонд помощи детям больным лейкозом).       Полностью арендованное для этого здание Третьяковской галереи встретило их привычными вспышками фотокамер, приглушенной классической музыкой живого оркестра, официантами, снующими с подносами по залам и ловко огибающими многочисленных гостей.       Кругом, куда ни плюнь – попадешь в строчку из сотни “Форбс”.       Дементьев же был одинаково равнодушен что к искусству, что к меценатству во всех проявлениях. Кроме тех случаев, когда это помогало обеспечивать ему двадцать восемь процентов налоговых льгот ежегодно. И если бы не вынужденность появиться публично, чтобы посветить лицом, ноги бы его здесь не было.       Ему просто была чужда благотворительность на генном уровне. Он на дух не переносил побирушек с различных фондов, а их заедающие слезливые истории про тяжело больных детей и бездомных собак вызывали в нем лишь тошнотную скуку и презрение.       Эти попрошайки готовы были днями и ночами обивать чужие пороги, прося с нихера пожертвовать им миллионы.       В Дементьеве было слишком много от полуголодного подросткового прошлого девяностых: бедного, криминального, жестокого и засранного. Чтобы заработать в то время, приходилось не чураться даже самой грязной (кровавой) работы, его с Федотовым путь наверх был совсем далеким от благородства и незапятнанных рук. Однако со своих семнадцати лет, когда ушел из дома, он никогда в своей жизни ни у кого не просил ни копейки, как бы сложно ему не было.       С чего бы ему теперь раздавать различным финансовым паразитам нажитое потом и кровью? Ради хвалебной статьи в “Таймс” или “GQ”, о которой забудут через сутки? Ради благодарственных дифирамбов со сцены? Ради общественного плюсика в карму?       Нет, это все ему чуждо.       Сливать деньги в унитаз – развлечение не для тех, кто зарабатывал состояние сам, а для тех, кто родился изначально с золотой ложкой во рту и платиновой кредиткой в заднице.       Среди разодетого, сверкающего камнями и белоснежными винирами бомонда, Дементьев нашел статную фигуру с извечно хмурым выражением на лице. Худяков Константин – новоявленный спикер государственной думы, с недавних пор теневой владелец четвертой части энергетики всей страны... ну и почетный муж-рогоносец (стараниями Федотова).       Однако, к чести Худякова, в первую очередь это был человек дела, а не уязвленного самолюбия, поэтому все их договоренности по денежным потокам – остались в силе.       – Поздравляю с назначением, Константин! – сдержано поприветствовал его Дементьев.       – Благодарю. Поздравляю и вас! – отзеркалил холодную невозмутимость своего собеседника Худяков, повелительным взмахом руки подзывая к ним официанта с подносом, полным бокалов с шампанским. – Слышал, вы оторвали себе жирную часть за бесценок от “ЮсиЭс”, когда их активы уходили с молотка. Запах выгодной сделки приятен, не так ли?.. От кого бы он не исходил. Выпьем же за выгодные сделки, Александр?       Дементьев фыркнул, прекрасно уловив шпильку, и символически пригубил шипуче-искристую жидкость. Не переносил эту слабоалкогольную сладкую газированную водичку.       – Кстати, завтра прием у Гусинского. Планируются все свои. Там будет куда меньше людей и журналистов, сможем обсудить детали будущей сделки. Вы будете?       – Увы, но вынужден отказаться. У меня уже есть неотложные планы на выходные, – качнул головой Дементьев, ведь завтра у него был чертов выпускной своих баранов из девятого “Б”.       Планы на выходные (несвязанные с работой) – звучало из его уст странно, непривычно. С привкусом той самой жизни, к которой он никогда не имел отношения.       Даже нёбо резалось угловатостью фразы, и уголок рта непроизвольно дрогнул в намеке на улыбку (настоящую, искреннюю). Но как только до него дошла эта нетипичная реакция лицевых мышц, стер ее начисто.       – Жаль, – без капли сожаления в голосе, заключил Худяков. – Тогда предлагаю назначить встречу на послезавтра. На вашей или моей территории?       – Лучше на нашей, – ответил за Дементьева незаметно подошедший со спины Федотов.       И атмосфера с приходом Олега заметно сгустилась и стала напряженной, несмотря на внешнюю, (псевдо)дружелюбную, улыбку одного и сдержанную непоколебимость второго.       Они даже обменялись (излишне) крепким рукопожатием, что при переменных того, что они умудрились делить на двоих одну женщину – почти похвально.       – Здравствуйте, Олег Николаевич.       – Добрейший вечерочек, Константин. Как жизнь?       – Полагаю, не так насыщенна, как у вас. Мне говорили, вы временно отходили от дел. Отдыхали? – насмешливо уточнил Худяков, едва ли не открыто потешаясь над двухнедельным “зализыванием” уязвленного эго Федотова.       Во взгляде Олега на мгновенье мелькнула темная искра (не сулящая ни черта хорошего в перспективе этого вечера и ближайшего будущего), но затем он, широко усмехнувшись, кивнул:       – Ага. Причем в прекрасной компании.       Федотов отсалютовал своим бокалом в сторону дающей в это время интервью в центре зала жене Худякова.       И ну ради всего святого!..       Дементьев с трудом сдержал приступ острого раздражения.       Худякова Яна – искусственно приторна. Однако ее журнальной внешности явно не хватило бы на причину такой одержимости Олега. Все дело в характере, в долбанутом слишком блядском характере.       Яна – концентрированная провокация; у Федотова – комплекс подчинения недоступного. Дело не во внешнем, а в его желании владеть тем, чего нет ни у кого, начиная с эксклюзивных спорткупешек, заканчивая соскочившими с крючка бабами, бросившими его первыми.       В главном смотровом зале музея, Яна громко заливисто смеялась, пока давала интервью центральному телеканалу, привлекая к себе внимание, параллельно сквозила внимательным взглядом по каждому и вздергивала подбородок непозволительно высоко; ее хотели в собственность сразу двое мужчин, способных положить на лопатки львиную долю сильнейших мира сего – поэтому можно строить недоступную, глотать шампанское и помнить: ничто не вечно.       Большинство присутствующих в зале уже давно всё прекрасно знали. В Москве такое было невозможно скрыть.       При встрече Худяков и Федотов не дрались и не соревновались, как в петушиных боях (на радость зевакам и снующим вокруг журналистам), в затертом “кто лучше (сильнее/богаче/влиятельнее)”; у них из последующего за завуалированными подъебками друг друга в наставленных рогах, расслабленный (псевдо)дружеский спор на извечно философское: The Beatles или The Rolling Stones, коньяк или виски, огнестрел или ножевые. Эти споры, по сути, бессмысленны; в конце все свелось к Pink Floyd, водке и острым когтям – приоритеты местной Мессалины, маячившей в тройке лидеров списка желаний.       Смотреть на это со стороны было откровенно тошно, поэтому Дементьев, убедившись, что никто из этих двоих не думает устроить прилюдный скандал с ревностными оленьими разборками, оставил их.       Этот долбанный саркастический цирк между ними может продолжаться хоть весь вечер, но только без него.       – Саша! Тебя-то я и искал! – громко окликнул его черт знает как сюда попавший Малинин. – Отойдем поговорить, где потише?       Тут без успокоительного допинга – было никак не обойтись.       Дементьев, залпом осушив стакан с дрянным теплым виски (организаторы явно скупились на качественную выпивку), повел Малинина за собой на балкон, опоясанный мраморными колоннами.       Вечернее небо уже затянулось таусинной темнотой, мягко подсвеченной желтоватым светом уличных фонарей и огоньками фар, проезжающих мимо машин.       В Дементьеве же плескался хреновый алкоголь и бессонница последних дней. Паршивое сочетание. Особенно для очередного сеанса навязчиво-жалостливой мозгоебли поверх мерзотной мути чувств.       – Что-то ты зачастил ко мне с разговорами. Что такое, Малинин? У тебя снова ко мне деловое предложение? Или так, поболтать захотел? – и только идиот бы не уловил его острое неудовольствие и раздражение в насмешливом прищуре холодных глаз.       Но на его неудачу, именно такой блаженный идиот сейчас стоял перед ним, пузырясь от маниакального одушевления:       – Слушай, Саш, я знаю дело, если вложиться в которое, прибыль с него будет пятьсот процентов.       – О, так ты пришел порассказывать сказки, – скучающе перебил еще не начавшееся деловое предложение Дементьев.       Это начинало все сильнее раздражать. Мучная рожа Малинина блестела в полутьме вечера нездоровым энтузиазмом, на грани помешательства. Бесило, что он снова считал себя хитрее всех, и его бы уже прямым текстом послать, но лежачих не пинают.       – Нет-нет, послушай, я знаю, о чем говорю!.. – все не сдавался он, с упрямством осла.       – Малинин, твоя главная проблема не в проебанной политической карьере, а в том, что ты так до сих пор и не понял правил ведения бизнеса в этой стране. Так еще и начал верить во всякие чудеса. С Федотовым переобщался?       – Знаешь, Саша, Энштейн говорил, что есть два способа прожить эту жизнь.       Быстро же их разговор скатился к дешевым мотивационным цитатам из книг по бизнесу для чайников.       – Либо прожить ее так – будто чудес не существует. Либо так – будто в жизни есть чудо, – вдохновленно закончил свою идиотскую агитку он.       И хотел вроде как произвести этим неизгладимое впечатление на предполагаемого делового партнера. Но вышло это у него также скверно, как у Дементьева спать без сильнодействующих снотворных.       Что ж... Продажник из Малинина явно был хреновый.       – Любопытная мысль. Вот только Энштейн не был инвестором, – Дементьев уложил кружевной инфантильный треп Малинина в четкие рамки фактов, резюмируя: – А у инвестора есть один способ выжить – все, что угодно, кроме долгов. Вот у тебя есть долги? Долги – порождают отчаянье. Отчаянье – отключает мозг. А я знаю, Малинин, что у тебя есть долги. Ты забыл, кто я? Такие новости быстро расходятся в банковских системах.       – Саша, послушай! Я учел все риски! Я все просчитал!       – Допустим. И сколько же ты хочешь вложить? Сколько у тебя есть?       “Сколько у тебя, в принципе, осталось после полного обескровливания от громкого развода?”.       – 75 миллионов.       – Рублей? – безразлично уточнил Дементьев, даже бровью не поведя, слишком уж несущественное вложение для людей их круга.       – Долларов.       Уже интереснее.       Дементьев, наконец, внимательно задержал взгляд на лице своего раскрасневшегося от волнения собеседника, оценивая повторно его реальные возможности с открывшимися новыми переменными.       – Так, а зачем тогда тебе я?       Мгновенно уловив изменение в настроении Дементьева и тень его интереса к своей персоне, Малинин расправил плечи и насильно-гордо вскинул подбородок.       Волнение – волнением, но вконец жалким клоуном выглядеть все же не хотел.       – Мне нужен доступ к парижской фондовой бирже. Я хочу вложиться в это дело через твоих проверенных брокеров в Евронексте. Я не прошу тебя вкладываться, а просто помочь мне провести эту сделку.       Дементьев с усмешкой предположил:       – И, конечно же, только на твоем добром честном слове, без гарантий?       – С гарантией и комиссией! Ты ничем не рискуешь!       Разве что репутационными издержками в кругах французских брокеров. Какая мелочь... по сравнению с привлекательными цифрами положенных дивидендов.       Прав был Худяков, запах выгодной сделки – чертовски приятен. От кого бы он ни исходил.       666       Ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным.       И на следующий же день, уже в первый час поездки на природу со своим девятым “Б” классом, Дементьева настигла заслуженная “благодарность” судьбы из двадцати пяти пубертатных баранов в замкнутом пространстве заказанного автобуса.       Пока они шумно ехали до места назначения, за окнами, под неумелое брынчание притащенной кем-то гитары, проносилось начало лета, ранний июнь; воздух осязаемо плавился под яркими лучами солнца.       Инициатива ебет инициатора – это и про идеи, и про чертов выпускной на свежем воздухе у курируемого девятого “Б” класса.       Это все от начала и до конца воспринималось очередной проверкой выдержки его нервной системы, когда, доехав до места назначения, оказалось, что, изначально решив собраться на шашлыки и самостоятельно все приготовить, никто из детей не умел элементарного: вроде разжигания костра, навыка не мусорить вокруг себя и не калечиться в процессе готовки.       Но сами дети, кажется, были в полном восторге от всего. Дементьев же не разделял общего радостного воодушевления – смиренно терпел весь этот балаган, а после, повторно обозначив правила их общего пребывания на природе, как и изначально обещал, оставил дальнейшую подготовку всего на самих девятиклассников, планируя посвятить свободное время на дистанционную работу (нужно было сделать пару деловых звонков).       Но вот только никто и не планировал оставлять его сегодня в покое.       – Александр Владимирович, – как только он приблизился к заказанному автобусу, раздался у него за спиной голос одной из учениц.       Когда Дементьев обернулся, Аня Нестерова оказалась совсем близко и не сводила с него настойчивого взгляда. Он вопросительно приподнял бровь, на что его ученица резко отчего-то смутилась и опустила голову, словно провинилась.       – Что такое, Нестерова?       Ее голубые глаза с колодцами расширившихся зрачков, поднявшись, снова встретились с его спокойным взглядом.       – Я... – она глотала от волнения слова, – хотела с вами поговорить. Ну... если... можно...       – Говори. Я тебя слушаю.       Повисла короткая пауза. Над ними проносились прозрачные облака, с тихим шелестом шевелились от ветра листья на деревьях рядом, приглушенно переговаривались и смеялись горе-девятиклассники, все еще занятые розжигом костра, а где-то вдалеке был слышен хруст веток и шорох травы.       На мгновение, нервно оглянувшись на своих одноклассников, словно проверяя, наблюдает ли кто-то за ними, Аня, вновь резко опустив голову и зажмурившись, взволнованно-дрожащей скороговоркой залепетала:       – Ну в общем... Я давно хотела... Признаться вам... И...       “Господи, ну за что мне это?” – про себя устало вздохнул Дементьев, прекрасно понимая, к чему она ведет.       Нестерова уже давно стала казаться ему раздражающе навязчивой в своей нездоровой (псевдо)влюбленности – безвольной, безропотной, лишенной желаний, не связанных с ним.       Но чтобы, вдруг, решиться открыто признаться ему в своих чувствах?       – Я знаю, что вы увольняетесь и уходите от нас. И поэтому... хотела пока не поздно признаться...              Все оказалось еще хуже.       Его глаза сузились. В голове быстро начали составляться все варианты возможных осложнений из-за этого опасного “знания”. Если о том, что он увольняется, как-то прознала одна ученица из его класса, то значит очень скоро будут знать все остальные.       А ему, для полного “счастья”, в этот чертов выпускной не хватало только прилюдных концертов с истериками и выяснениями отношений.       Дементьев сделал шаг ближе к ней, нависая над маленькой фигуркой. Его пальцы легли на ее подбородок и запрокинули его вверх так, что их лица оказались слишком близко друг от друга.       Аня, открыв глаза и часто-часто моргая от шока, ощутимо вздрогнула, сильно покраснев. И он, кажется, услышал испуганное замыкание ее шейных позвонков, когда вкрадчиво, почти нежно, выдохнул ей в лицо:       – В чем ты хотела мне признаться?       Ее короткий загнанный вдох и на выдохе уже тысячу раз пройденное:       – Что я люблю вас. Очень люблю. Как никого и никогда не любила.       Дементьев, все еще удерживая ее за подбородок, смотрел ей в глаза, задерживаясь, не обращая внимание на то, как Нестерова чуть приоткрыла губы, как напряженно замерла в ожидании.       Он прислушивался к себе: хотелось ли ему сейчас эту очередную влюбленную малолетнюю девочку? Возможно ли, что все дело было во влечении к несовершеннолетним ученицам?..       Но нет.       Не было ни намека на тот живительный жар, что разливался в нем при одном лишь касании к Абрамовой.       Внутри него лишь общая усталая заебанность и легкое отвращение от всей этой ситуации. В его руках был совсем ребенок. И ему ее не хотелось совсем.       – Я и так про это знаю, – отстраненно признался он, выпуская из пальцев ее маленький подбородок и делая шаг назад, увеличивая расстояние между ними до приемлемого для классного руководителя и его ученицы. – Анна, это пройдет. Со временем. А пока попытайся понять, что я твой классный руководитель и старше тебя на девятнадцать лет. Я не могу ответить тебе взаимностью ни при каком раскладе.       У Нестеровой после его ответа что-то жалобно вздрогнуло в лице. Она отвела глаза, отворачиваясь от него и стыдливо сжимая плечи, словно хотела в этот момент спрятаться или исчезнуть.       Вот только между ними осталось одно “но”.       – И будь добра, окажи мне услугу на этот вечер, – негромко, но с очевидной, предупреждающей темной ноткой в голосе сказал ей Дементьев, оглядывая во всю активно суетящихся на поляне учеников. – Не говори пока никому о том, что я увольняюсь. Эта новость сегодня будет совсем не к месту. Договорились?       Нестерова, так и не поднимая на него глаз, кивнула.       Полагаться на слово эмоционально-пубертатной девочки – смешно и несерьезно, но альтернативы не было. Не запугивать и не подкупать же ее молчание, в самом деле.       Дементьев проводил ее спешно удаляющуюся фигурку в сторону лесной опушки к болтающей группке одноклассниц, среди которых, к большому везению, не было Абрамовой, холодным режущим взглядом, чувствуя мерзкое бессилие перед неизбежным.       Ни сегодня, так завтра, но она все равно узнает. Осталось совсем немного времени.       Он вернулся к запланированному деловому звонку, словно ничего и не произошло. И едва закончил разговор со своим ассистентом, со спины раздался вопрос:       – Достаточно разгорелся?       Дементьев повернулся на голос прямо к палящему солнцу и на мгновение ослеп от ударившего в лицо жаркого света.       Пришлось несколько раз моргнуть и сузить глаза, чтобы разглядеть улыбающююся ему Абрамову в золотой дымке летнего тепла. Только вернулась из леса. В ее каштановы волосах дрожали притаившиеся тени, выбившиеся из низкого хвоста передние пряди касались плеч в легкой спортивной ветровке. Фон позади нее был соткан из зыбкой жары, лесной просеки и разбавленной небесной лазури, тающей за кронами высоких деревьев.       В глазах же Дементьева уже давно всякое соперничество с солнцем стало бессмысленным: июньское солнце в зените болезненно яркое, но Абрамова – ослепительна.       Вот только этот ее свет – мучителен для него.       – Посмотри сама, – лениво кивнул он в сторону ее толпящихся кружком над огнем одноклассников, убирая телефон во внутренний карман пиджака. – Мы, кажется, с вами договорились, что я не вмешиваюсь во все процессы приготовления.       – Какой вы принципиальный, – цокнула девочка, но с улыбкой. – Без вас мы провозимся тут до ночи.       И ее замечание имело место быть, потому что только ближе к началу вечера его бараны управились с приготовлением шашлыков. До этого львиное количество времени провозившись с правильным розжигом двух костров, а затем с насаживанием скользких от маринада кусков свинины на острые шампуры. И, конечно же, пара учениц умудрилась при этом исколоть руки до крови. Пришлось доставать аптечку и обрабатывать перекисью места порезов.       Дементьеву искренне было непонятно, как эти детишки, при таком отсутствии базовых навыков, умудрились дожить до сознательного возраста.       Открывались многочисленные бутылки газировок и пакетированные соки, которые после разливались по пластиковым походным стаканчикам. Девочки сильно суетились, таская туда-сюда тарелки с нарезанными овощами, хлебом и дымящимися, только-только приготовленными, шашлыками. Пока парни, притащив поваленные бревна и расставив их кругом у костра, чтобы все смогли нормально устроиться, дальше откровенно валяли дурака.       Ко времени, когда все, наконец, расселись с приготовленной едой у костра, на небе уже активно начал разгораться закат.       Ученики, весело переговариваясь друг с другом, с огромным аппетитом уплетали с таким трудом приготовленное. Сам же Дементьев ничего не ел. Он брезговал подобной походной еды, да и кроме того, без алкоголя совершенно ничего не хотело лезть в болезненно пересушенное жаждой горло.       Каким бы нестандартным и плюющим на правила учителем он ни был, пить в кругу своих учеников – даже для него было слишком.       И, совсем неудивительно, что этот чертов вечер длился мучительную вечность.       Ему было скучно и муторно, но это вроде как его негласная обязанность: быть со своими баранами в учебных стенах, быть с ними и вне школы, присматривать, направлять, поддерживать.       В подобных обстоятельствах Дементьев, как правило, запрещал себе смотреть на Абрамову и обращаться к ней без веской причины, но сейчас, время от времени, он посматривал на нее, сидящую на противоположной от него стороне костра. В этом была его проблема с девочкой. На нее сложно было не смотреть.       Его взгляд сам находил ее в любой толпе, ее тихий голос доносился пугающе четко даже сквозь гул других голосов, паршивый почерк и привычка грязно зачеркивать неправильные вычисления мигом узнавались в кипе остальных тетрадей на проверку.       Это было настолько же абсурдно, насколько мучительно.       Их взгляды на мгновение встретились над костром.       И никто из них не смог сдержать неуместной улыбки на губах.       Долго это затишье у костра ожидаемо не продлилось. Дети все же – неугомонные и неусидчивые создания. Поэтому, едва утолив голод, они резво начали придумывать разные игры. И после час добрая половина класса скакала на поляне.       А после активных игр ученики мелкими группками по трое-четверо человек, давая друг другу безмолвные знаки (словно считая, что так их классный руководитель не поймет), начали бегать к опушке леса.       Очевидно, чтобы незаметно глушить припрятанный где-то там алкоголь. Потому что возвращались они обратно с нездорово яркими румянцами на щеках и хмельными широкими улыбками.       Так это и продолжалось какое-то время: постоянная миграция к опушке леса, а затем стекание к костру для закусывания остатками шашлыка и овощей. Из самой опушки периодически доносились раскаты веселого подросткового хохота.       Дементьев же чувствовал злую иронию всей своей жизни в том, что, похоже, этим вечером единственным непьющим человеком, среди предусмотрительной молодежи, будет именно он.       Когда вся выпивка, наконец, подошла у них к концу и постоянные групповые вылазки в лес закончились, раскрасневшиеся детишки с азартным блеском в глазах расселись по своим местам на бревнах.       Ему, по большому счету, было плевать на большую часть происходящего. Хоть второе пришествие тут произойди, Бога ради, только бы это не требовало его участия.       Но, конечно же, без умудрившихся перебрать не могло обойтись. Дементьев прекрасно видел, как сильно развезло ту же Аню Нестерову, по всей видимости, решившую утопить свое горе от неудачного любовного признания в алкоголе.       Уже сидя у костра, она вдруг начала нести полный бред, которому радостно вторил Красильников, поднимая вверх свой стаканчик с соком с абсурдными тостами. Изо рта Нестеровой, прислонившейся к плечу одноклассницы, время от времени на всю эту чушь вырывалось тонкое пьяное хихиканье – здравый смысл выходил из нее, как воздух из проколотого шарика.       И в какой-то момент, резко вскочив на ноги, она понеслась через поляну к опушке леса, но, не добежав, на полпути упала на колени, где ее на глазах у всех живописно и громко начало рвать всем выпитым.       У Дементьева же в последнее время было слишком много ролей: опытный финансовый директор крупного банка, строгий учитель математики у старших классов в среднеобразовательной богадельне, похуистически-равнодушный к детям классный руководитель и бонусом: долбаная нянька этому стаду диких девятиклассников за бесплатно.       Перечень и без того велик, так еще теперь и вытрезвительная бригада нажравшихся до синих соплей малолеток на выезде.       – Простите... – заметив его приближение, тихо невпопад начала повторять Нестерова, стоя на коленях в траве и луже собственной блевотины. – Простите... простите меня... я... простите...       Дементьев, тяжело вздохнув и не сказав ни слова, рывком поставил девушку на ноги. Она с трудом сохраняла равновесие, поэтому, крепко удерживая ее за локоть, чтобы она не упала по дороге, он подвел ее к автобусу и всунул ей в руку полный стакан с минералкой.       – Пей, – дал он ей короткое сухое указание.       Но Аня пьяно замотала головой и попыталась было отойти в сторону, но Дементьев, лишь встряхнув ее, уже более жестким тоном процедил:       – Выпей, Аня. Так нужно.       – Я не хочу, – заплетающимся языком продолжала упрямиться она, ее ноги отчаянно подкашивались, как у шарнирной куклы, и она давно бы снова упала на землю, если бы он не продолжал удерживать ее.       – Надо. Пей, – уже мягче убеждал ее Дементьев, словно испуганного ребенка (которым она и являлась). – Нужно, чтобы в твоем желудке ничего не осталось.       И на этот раз она послушалась его, выпив стакан с водой до дна.       А после не прошло и минуты, как Нестерова повторно упала на колени в новом, уже более продолжительном, приступе рвоты.       Ирония всей его жизни. Столько регалий, столько возможностей, столько ролей, а итог такой – вечером пятницы, вместо того, чтобы быть на встрече с Худяковым и обговаривать будущую сделку, он приводил в чувство перепившую малолетнюю девочку в подмосковном лесу у черта на куличках.       Пока Нестерова сотрясалась на коленях в длинных спазматических судорогах, Дементьев аккуратно поддерживал в руках ее распущенные волосы, чтобы она не запачкала их.       – Дайте мне влажные салфетки, – бросил он через плечо притихшим девятиклассникам у костра, что жадно уставились на происходящее, как на какое-то увлекательное представление.       Подошла с салфетками быстрее всех именно Абрамова.       – Благодарю, – кивнул ей Дементьев, а затем, когда в желудке его ученицы уже точно ничего не осталось, рывком поставил ее на ноги и усадил на ступеньки автобуса.       А после вложил в ее руку влажную салфетку, на которую Аня лишь мутно уставилась, словно совершенно не представляя, зачем ей это дали и что ей с этим нужно делать.       – Вытри лицо, – холодно подсказал ей он, и только после этого она неумело стала возюкать салфеткой по своему лицу.       И тут бы почувствовать хоть тень вины или переживания за такое убитое состояние своей ученицы. Но вот только ему привычно плевать. Он чувствовал лишь усилившуюся заебанность, раздражение и пульсацию начинающейся мигрени в висках.       Немигающе наблюдая за жалкими потугами Нестеровой стереть с себя остатки грязи, земли и рвоты, Дементьев приглушенно процедил:       – Ну что за идиоты? Мозгов нет, учиться не хотят, думать не умеют, да что там думать!.. Пить не умеют! – а затем обратился к все еще стоящей рядом Абрамовой: – Дарья, надеюсь, у них закончилась выпивка?       Девочка неуверенно пожала плечами:       – Вроде да.       – Чем она так?       – Коньяком. Полбутылки выпила.       – Говорю же: идиоты. Кто в своем уме будет пить его залпом? – риторически спросил он. – И коньяк, поди, у вас дешевый и паленый. Спирт подкрашенный. Нет ничего хуже дешевого коньяка, разве что дешевый виски, если он успеет согреться.       – Она пила “Усовский”, – с комично важным видом заметила Абрамова.       Дементьев презрительно фыркнул, а она тихо хмыкнула.       Их тени становились длиннее от заходящего солнца. Легкий ветерок волновал траву и кроны деревьев неподалеку, со стороны костра кто-то вновь начал перебирать струны гитары в смутно знакомой мелодии.       Какое-то время они молча наблюдали за тем, как Нестерова, отложив влажную салфетку, обессиленно привалилась плечом к дверцам автобуса и закрыла глаза. А затем девочка вдруг спросила у него:       – Что вы ей сказали?       – Что знаю, – просто сказал он.       Хотя ничего простого в этом не было. Сама собой напрашивалась неудобная для них параллель.       – И?       Прежде, чем ответить, Дементьев коротко скользнул взглядом по Абрамовой, а затем перевел его на небосвод. Закатные алые лучи окропили весь горизонт кровью, словно по небесному “горлу” кто-то полоснул острым стилетом.       – И что со временем все наладится.              Дементьев, все еще смотря на кровавые небеса с холодной земли, думал, что их связь с девочкой чувствовалась с каждым разом все более и более патологически больной. Чтобы все наладилось, эту связь нужно было разрубить, да у него не поднималась рука – потому что понимал, что так сам себя задушит и снова лишит кислорода.       Нездоровая связь между ними, постепенно сплетениями нитей из его больной зависимости и ее слепой влюбленности, удавками оплела их шеи.       Дернется хоть один из них – задыхаться начнут оба.       Девочка нахмурилась, по всей видимости, все же уловив двойной подтекст его ответа на свой вопрос.       Все же предполагать худшее – ее основной инстинкт       – Вы неправильный учитель, – после продолжительного молчания, со свойственной ей резкостью, когда она чего-то не могла понять или это не вписывалось в ее картину мира, выпалила Абрамова. – Вы учите нас не тому, что нужно.       – Существует лишь два типа учителей, Дарья. Те, кто учит слишком многому, и те, кто не учат совсем, – с назидательной насмешливостью выдохнул Дементьев.       Нестерова, кажется, успела задремать перед ними на ступеньках, безжизненно свесив голову. Ее русые волосы растрепаны, светлая футболка вся в грязи и пятнах, и вся она – словно потрепанная тряпичная кукла, из которой вытряхнули жизнь.       Подняв ее обмякшее тело на руки и пройдя в автобус, он осторожно опустил ее на сиденье. И уже хотел уйти, как Аня, проснувшись и проморгавшись, дезориентированно крепко схватила его за руку, закричала с панической дрожью в голосе:       – Не оставляйте меня здесь одну!       Где-то он уже это слышал...       – Тебе нужно поспать, – устало вздохнул Дементьев.       – Тут темно! Мне страшно.       Она снова заплакала, и в полутьме хорошо зашторенного салона было видно, как скатанные комочки туши прилипли к ее влажным щекам мелкими, отвратительными мошками.       – Мне включить тебе свет в салоне? Или подержать тебя за руку, пока не заснешь? – саркастично уточнил Дементьев, хотя смешно ему совсем не было; он и без того по горло был сыт всем сегодняшним днем, и для полного счастья ему не хватало только тупых капризов. – Или хочешь поспать в таком состоянии при всех своих одноклассниках? Можем с тобой сейчас вернуться обратно.       Нестерова тут же испуганно замотала головой.       – Так закрой глаза и попробуй поспать.       Девушка, наконец, притихла, отпустила его руку и, закрыв глаза, практически сразу отключилась. Как будто стационарный монитор в их богадельне, который кто-то по неосторожности отсоединил от питания.       Дементьев, выйдя из душного автобуса, глубоко вобрал в себя летний, остывающий от дневного зноя воздух, наполненный лесной свежестью.       Абрамова, все еще стоявшая у ступенек и задумчиво уставившаяся в сторону леса, обернулась к нему. У нее прохладные пальцы и россыпь мурашек-звездочек по плечам. Все еще невозможная мерзлячка.       Она было начала сопротивляться, когда Дементьев мимоходом привычно накинул ей на плечи свой пиджак, но послушно притихла, после его просьбы замолчать.       Ему просто уже, в общем-то, плевать, что могли подумать об этом другие.       Впрочем, когда они вернулись обратно к костру, то никому и дела не было, что делает его пиджак на плечах Абрамовой. Все были слишком заняты жарким спором друг с другом, который, конечно же, едва не перерос в потасовку.       Ни без приглушенных ругательств себе под нос (про себя уже не получалось), разогнав двух главных зачинщиков в противоположные стороны, Дементьев жалел всего о двух вещах: о том, что не взял с собой алкоголь и что в принципе согласился на этот чертов выпускной.       Но все же злиться на обстоятельства – контрпродуктивно. А потому, когда за костром продолжилась непринужденная беседа, он позволил себе втянуться в длинную просветительскую дискуссию с Красильниковым и Николаевым.       Достаточно мягко разжевывал детишкам общеобразовательное значение математики, что сводилось к формированию зачатков логики, последовательности и точности выводов. Математика полезна хотя бы тем, что сложна. Ее абстрактные строгие рассуждения требовали больших и длительных умственных усилий, требовали не столько памяти, сколько понимания и соображения.       И не заметил, как сам увлекся темой и как неожиданно к обсуждению подключилась Сивцева Маша, обычно старающаяся в его присутствие лишний раз не отсвечивать, а тут вдруг подавшая голос.       Это была та самая ученица из девятого “Б”, что отдаленно своей внешностью и легкомысленными повадками, с врожденной игривой кокетливостью, так походила на его первую блядскую любовь. Для нее в девятом классе точно также не было никакой моральной дилеммы с припрятанными в школьных учебниках презервативами и с неразборчивой ранней половой жизнью. Что неплохо так коррелировалось с осязаемой пустотой в голове и ужасной успеваемостью.       Особенно это сходство между ними усиливалось из-за сгущающейся темноты. И в какой-то момент он даже начал сомневаться, кто сидит на противоположной стороне костра и ведет с ним беседу: его ученица или тень шестнадцатилетней Лапиной, состоящая из едкого смеха, любви к хаосу и падениям (и нелюбви к звездам).       – Все учителя говорят так не о своих предметах, – недовольно пробурчала на его откровенное пренебрежение к пользе от литературы Сивцева.       – Возможно, ты и права, – лишь усмехнулся Дементьев. – Но факт остается фактом.       За неспешными разговорами как-то незаметно вокруг них сгустилась темнота летней ночи.       Костер по центру приглушенно потрескивал, темно-оранжевые языки пламени пожирали сухой валежник, отбрасывая во мрак переменчивые янтарные отблески. Над их головами, от края до края – бездонный купол, бархатный и манящий, пронизанный вспышками ярких, смутно знакомых ему созвездий.       И все это параллелями навевало воспоминания из его прошлого. Когда летняя ночь вязала теплой темнотой под стрекот кузнечиков и россыпь ярких звезд сверху.       666       – Вы знали, что под конец лета звезды самые яркие, и созвездия видны лучше? – спросил Олег, запрокидывая свою голову назад.       Никто ему так и не ответил, и пространство между ними замерло в потрескивании деревяшек в костре, приглушенном стрекотании сверчков и мягком шевелении травы с листвой на легком ветру, пока над их головами растягивалось бесконечное полотно ночного неба, в котором отражались янтарные всполохи пламени и весь мир: каждая дорога, по которой они когда-то ходили; каждый человек, которого они когда-то встречали (или еще встретят в будущем). И сами они тоже там отражались.       – Это созвездие Пегаса, – вновь подал голос Федотов, тыча указательным пальцем в небо. – А там рядом около него – Андромеда. Она будто бы лежит около него, видите?       Но и в этот раз ему в ответ раздалась лишь равнодушная тишина.       Никто даже головы не поднял. Они не видели (не хотели видеть).       Дементьеву было абсолютно плевать на созвездия и их названия, а Лапина даже и не смотрела наверх. Она лишь жалась ближе к нему, уткнувшись лицом в его плечо. И привычно грела свои ледяные пальцы, забравшись ими под его футболку, изредка спазматически подрагивая в костлявых плечах (словно от сильного холода).       Трава в последние дни августа уже прохладная и влажная. С востока периодически налетал легкий ветерок, заставляя неровно плясать алые язычки пламени костра.       И все же поздний вечер был еще совсем по-летнему теплым (щедро согретый за день палящим солнцем) для того, чтобы настолько продрогнуть под ним.       – А вот там – Персей и Кассиопея: они из одного мифа вроде, – все никак не затыкался Олег, хотя его никто и не слушал. – Знаете... а ведь звезды, на самом деле, так далеко друг от друга, но греки смотрели на них и такие: «А давайте-ка придумаем им всем названия, истории и объединим их все в наших мифах в качестве иллюстраций.»       Большое потемневшее полено в огне громко лопнуло посередине, выстреливая в ночное небо столпом оранжево-желтых искр.       Федотов, сделав большой глоток из бутылки портвейна, снова показал пальцем на созвездие Пегаса:       – У нас, кстати, долгое время это называлось не Пегасом, а созвездием Креста, – на его лице расцвела легкая и вдохновленная хмельная улыбка. – Мне дед рассказывал, что они в армейке его только так называли. А вот Большая и Малая медведица, что у нас, что и во всем мире, не меняются.       – Почему? – впервые подала голос Лапина, но по-прежнему не отнимая своего лица от плеча Дементьева.       – Да хрен его знает, – небрежно пожал плечами Олег. – Может, это название когда-то крепко прилепилось к тогдашним торговцам, и мы тоже стали так называть. Чтобы было легче ориентироваться по звездам, пока ты находишься где-то в пути и далеко от родного дома.       666       – А вы сами в школе любили литературу? – вернул его в настоящее время голос Сивцевой.       Но ему было так плевать сейчас на этот чертов гуманитарный предмет.       Над Дементьевым на небе – звезды. Те же самые обычные звезды, что были двадцать лет назад и тысячу лет назад. И он не хотел и сейчас знать, как называются и они, и созвездия, в которые они входят.       Ему просто сейчас хотелось смотреть на темное звездное небо, где сложность стремилась к простоте.       – Мария, а ты любишь звезды? – вопросом на вопрос отзеркалил он с ноткой неподдельного интереса.       Когда-то много лет назад, так похожая на нее девушка, говорила о том, как ненавидит их.       “313 и чтоб вы все сдохли!”.       – Наверное, – после короткого молчания, неуверенно ответила Сивцева. – Их ведь все любят...       – Зачем же любить то, что любят все?       Дементьев катал на губах горькую усмешку.       Вибрация смеха раздражала внутри органы, но в это мгновение, глядя на темное звездное полотно над собой, ничего чище и естественнее он давно не чувствовал внутри себя.       Даже все прочее, ранее бесившее его в этом дне, больше не трогало.       Дементьев помнил бесполезный факт о том, что люди – это скопления звездной пыли. Набор химических элементов, что вбиты в ДНК/кости/кровь; а еще лучше помнил, что звезды так или иначе умирают – сгорают – взрываются.       Он, на мгновение прикрыв глаза, впервые захотел отмотать время назад.       666       После выпускного, когда последний ученик девятого “Б” класса был передан в руки родителей, а хмурой матери Нестеровой коротко объяснили, почему ее дочь еле стоит на ногах, они с Абрамовой поехали в его теневую квартиру.       Девочка привычно соврала матери, что сегодня переночует у подруги.       Во время пути, Абрамова успела пару раз задремать и проснуться, кутаясь в его пиджак. Он ей велик и совершенно не подходил под ее спортивную ветровку (всю жизнь он считал, что предпочитает женщин, которые одеваются со вкусом и явно не похожи на тощих подростков; с девочкой же всегда все шло наперекор старым установкам).       Дементьев повернул к ней голову на одном из светофоров и наблюдал за бликующими разноцветными огоньками в ее каштановых волосах; выглядело красиво.       – Я нормально не сплю уже вторую неделю, – в очередной раз проснувшись из полусна, объяснила ему девочка, пропуская длинный зевок. – Слишком переживала из-за экзаменов.       Он хотел ответить ей что-то вроде “заметно”, в особенности по темным кругам под уставшими глазами (видит Бог, как ему это знакомо), но подавил в себе этот саркастичный порыв; когда автомобиль припарковался у дома, он разбудил ее, снова провалившуюся в неглубокий сон, мягким прикосновением пальцев по щеке и помог выйти из машины.       – Вы же останетесь со мной? До самого конца, правда? – вкладывая свою руку в его протянутую ладонь, тихо спросила она.       – Я не вечный, Дарья; только если до смерти.       Не уточняя, до чьей именно. Даже если и метафорической.       Уже в квартире, он впервые за этот долгий день с удовольствием выпил полный стакан с виски. Девочка же, кажется, давно уже привыкнув к крепкому алкоголю в привкусе его губ, ничего не имела против.       Да и должна ли?       Она его совсем не знала. Для нее, как и для прочих учениц, он в принципе не должен был стоить много – странный мужчина, в неприлично дорогих костюмах, который черт знает что забыл в общеобразовательном гадюшнике. Этого недостаточно, чтобы влюбиться по-настоящему.       Вот только для него она все тот же чертов триггер. Как и ее чертовы янтарные глаза. А их отношения вкупе нарушали все законы физики и сказок.       Дементьев отвел от нее взгляд и вновь наполнил свой стакан высокоградусным.       Притупить вновь поднявшуюся со дна мерзкую муть эмоций алкоголем казалось правильнее, чем искать что-то патологически нездоровое в чужих широко распахнутых янтарных глазах.       – Я в душ, – сообщила ему Абрамова, снимая с себя и аккуратно кладя на спинку дивана его пиджак. Который после сегодняшнего вечера только выбрасывать. Как и всю прочую одежду, которая насквозь пропиталась въедливым запахом костра.       Он лишь равнодушно кивнул, ему в это время как раз позвонил ассистент с очередными уточнениями.       Тело двигалось по инерции. Дементьев ослабил узел галстука на шее, подлил себе еще виски, слушая вполуха отчет об уже проделанной работе по телефону.       Ничего нового. Голос на том конце выдрессированно спокойный, меланхоличный, поскрипывающий въедливостью к озвучиваемым цифрам. Взгляд почти слился с темнотой при медленном смаргивании.       Чертовски странный день.       И статичная тишина, залегшая в доме – ощущалась как затишье перед бурей.       – Сегодня, когда мы возвращались с природы, у меня появилось ощущение, что я всех вижу в последний раз. И, в принципе, это последний раз, когда весь наш класс собрался вместе... И что мы с вами тоже в последний раз вместе были в лесу, – сказала ему Абрамова, когда после душа села на диван рядом с ним.       И смотрела при этом на него непривычно внимательно, так, словно тоже чувствовала приближение скорой бури. Словно уже начала догадываться, что их следующего раза может и не быть.       – С чего ты это взяла?       – Вы больше не хотите ездить со мной в лес, – пожала она плечами.       Девочка вновь надела его рубашку. Ее волосы мокрые после душа. Дементьев видел, как капли воды с ее прядок падали на кожаную обивку.       – Я просто не люблю бесполезного времяпрепровождения, – фыркнул он, снова пригубляя виски в своем стакане.       – Александр Владимирович, все хорошо?..       – Что ты имеешь в виду?       – Вы какой-то... Не такой. Задумчивый.       – Ну, – непроизвольно усмехнулся он, откладывая на столик пустой стакан. – Мягко скажем: у меня был сложный день.       – Спасибо вам за него и за то, что согласились. Знаю, что вы не хотели ехать с классом, – искренне выдохнула Абрамова, подсаживаясь к нему чуть ближе и привычно коснувшись тонкой серебряной цепи на его шее, потянула ее на себя, чтобы поднести крест ближе к глазам.       Обычно этот крестик скрывался под застегнутой на все пуговицы рубашкой. Девочка же каждый раз, с такой едва ли не благоговейной внимательностью, его разглядывала – словно верила в то, что веру можно было измерить этой удавкой на шее.       Но вот только не все так просто.       Звезды над головой оставались звездами, а зажатый в ее пальцах крест – лишь церковной атрибутикой, как ни старайся разглядеть что-то большее; истина и ложь срослись в один груз, давящий на плечи.       – Я могу поцеловать вас? – спросила она.       – Как вежливо, золотце мое, – приглушенно засмеялся Дементьев, девочка опустила крест, чтобы положить свои ладони на его плечи. – Странно, что ты не сделала этого раньше.       Абрамова целовала его неуверенно и неумело, но невыносимо чувственно. Так, как, наверное, его никто и не целовал со времен далеких школьных годов. Она гладила пальцами его хорошо выбритую щеку и улыбалась сквозь поцелуй.       Девочка все еще до жути неопытная, скованная и неловкая. Все еще не знала, куда деть свои нервные руки, и зацепилась ими за его рубашку, начав расстегивать на ней пуговицы.       Дементьев взял ее лицо в руки и осторожно наклонил голову набок, углубляя поцелуй и возвращая себе инициативу.       Все казалось слишком правильным в такие мгновения. Дементьев с ней научился тому, как держать кого-то в своих руках, не обладая, а заботливо, как птицу, которая выпорхнет из его ладоней в один из дней.       И он не будет удерживать ее.       Спальня была погружена в тихий полумрак, когда он бережно опустил девочку на кровать. Его руки умело освободили ее от собственной рубашки.       И Дементьев никогда раньше бы не подумал, что вид обнаженного угловатого подросткового тела мог настолько сильно поддевать что-то внутри, натягиваясь струной, но на Абрамову все откликалось: откровенное желание набухало под жесткими нетянущимися прямыми швами брюк, в груди спутывалось жарким и тесным комом, скатываясь тянущим напряжением по позвоночнику.       Ее хотелось безоговорочно.       Он непроизвольно опустил руки на ремень. Громко щелкнула расстегнутая пряжка.       Дементьев не отрывал взгляда от ее лица, впитывая и вдрабливая в память, жадно поглощая ощущение власти над чужим упрямо-дерзким максималистичным нравом, контрастным абсолютной послушности в постели.       У девочки заметно вздрогнула обнаженная грудная клетка от щелчка его ремня. Ее глаза закрылись, тонкие губы крепко сомкнулись от тяжелого сглатывания.       Ей, наверное, сейчас как с завязанными глазами – питаться только звуками, ощущениями, касаниями.       Дементьев усмехнулся.       У всего были плюсы. И полумрака спальни тоже. В темноте она никогда не увидит его настоящего – то гнилое и патологичное, что за ним стоит.       Он вытащил ремень из шлевок мучительно медленно, откладывая его в сторону и склоняясь над ней.       Дементьев контролировал себя более, чем достаточно, чтобы в очередной раз издеваться над девочкой неторопливостью, нарочито медленными движениями, слишком ласковыми прикосновениями.       Он привычно отвел с ее лица упавшую каштановую прядку, закладывая за ухо. А затем подушечкой большого пальца плавно очертил линию ее скул.       – Посмотри на меня, – хрипло попросил он ее.       Девочка распахнула глаза, дезориентированно фокусируя на нем свой хмельной взгляд.       Словно зачарованный, Дементьев положил руку на ее часто вздымающуюся грудную клетку, и это живое, неугасаемое сердцебиение под его пальцами на миг вызвало в нем болезненный восторг.       И сейчас все разительно отличалось от последнего раза между ними два дня назад, накануне их длительной подготовки перед ГИА по математике, когда Дементьев брал девочку жадно и торопливо, снова и снова, едва удерживаясь на грани запрета не оставлять на ней следов и не делать больно.       Тело Абрамовой напряглось и подрагивало под его руками, румянец заливал бледную кожу лица, дыхание учащалось – самую малость, если не знать ее реакций – это останется незаметным – девочка хотела его. Девочка – быстро воспламенялась. Девочка – солнце. Под тонкой кожей у нее огонь, текущий по венам и готовый в любой момент вырваться наружу и сжечь.       И в этот момент Дементьев невероятно остро и точно чувствовал ее жажду и собственное бессилие в неотвратимости того, что обязательно должно скоро произойти (не сегодня – так завтра), но все равно не разжимал рук.       Дементьев сейчас держал ее в своих руках. Держал крепко, вот только совсем недостаточно, чтобы удержать, когда придет время.       Держать ему тогда и будет не нужно. Нужно будет лишь разжать руки.       Но это потом. Не сейчас.       Сейчас же он продолжал выцеловывать хрупкие косточки ключиц, наплевав на все. Абрамова застряла шипами в его аорте – неудобно, больно, до желания вырезать-выскребать – ржаво-алым застилало сознание, добивая огненной дрожью по телу от жалобно-просящего “ну, пожалуйста!” с ее искусанных губ.       Но на душе все равно, отчего-то, было паршиво и хотелось напиться, как раньше.       До потери памяти-чувств и чтобы утром выблевывать внутренности (словно наказывая себя).       666       И предчувствие скорой неотвратимости – сполна оправдало себя, спустя всего лишь пару суток после выпускного. Аккурат в день последнего экзамена у девятого “Б” класса.       Счастливых концовок все же не существовало, или они их попросту не заслуживали – паршивая константа.       О том, что Абрамова уже в курсе его увольнения, Дементьев понял в первые же секунды ее эффектного появления.       И почти смешно от того, что, несмотря на их полную противоположность, он с первой встречи почувствовал в ней знакомую внутреннюю прошивку, в ее хаосной несдержанной сути, почти родственную себе, будто бы зеркальную.       У него, в ее возрасте, тоже на любой неприятный раздражитель – первой реакцией была перманентная концентрированная злость.       Дверь кабинета математики, где Дементьев за учительским столом просматривал отчет, пошла волной вибрации, когда ее со всей силы за собой захлопнула Абрамова. Явный побочный продукт обиды и переизбытка ярости. Вполне типично для девочки ее возраста; культ возведения проблем в ранг трагедии, несовместимой с жизнью: услышала новость, что-то в ней недопоняла, обиделась на весь свет и теперь хотела это все выместить на “виновнике”.       Нечто подобное он и предполагал, только вот не в декорациях этой среднеобразовательной богадельни. Но так даже лучше. Главное ей не мешать. Со всем остальным она прекрасно справится сама.       – В чем дело, Дарья? – не отрываясь от документов, спросил Дементьев, и его вопрос должен был прозвучать сухо, но вышло больше устало.       – Почему вы не сказали мне? – сразу же взвилась она, и ее голос отчего-то хрипел старой несмазанной дверью, как сорванный. – Как вы могли?! Почему?!       Ее злость искрилась, она в каждом действии и колком взгляде, в этой отчаянной дрожи в голосе. И когда от него не последовало никакой реакции, девочка, уже не сдерживаясь, закричала:       – Да посмотрите на меня!       Но вот только приступы женской истерики никогда не могли его впечатлить со времен жизни с Лапиной. Он даже и бровью не повел на чужой крик, продолжая спокойно изучать балансовый отчет.       “Всем плевать на твои желания, золотце”.       Лишь поставив пропущенную точку в сводке обновленных цифр, Дементьев, наконец, обратил на нее свое внимание, поднимая голову.       – Будь любезна, скажи, о чем ты?       – О том, что вы увольняетесь. Почему? Почему, Александр Владимирович? За что?.. – она сбилась, задохнувшись словами так, словно что-то незаметно оплело ей шею и сдавило с мастерством опытного палача.       Это лишило ее речи, оставляя все несказанное на красноречии взглядов – те всегда говорили больше любых языков.       В его глазах – один лишь стылый лед. Во взгляде девочки – загнанная мольба. Дементьев, смотря ей прямо в глаза, ощущал тепло под кожей и что-то, отдаленно похожее на сожаление. Ему, правда, почти жаль.       Вот только...       – Мне надоело, – резал Дементьев кристаллической правдой, он чистый лед. – Я устал от преподавания за два года. Уже на первом понял, что мне это не подходит.       После его ответа у Абрамовой беззвучно вздрогнули искусанные губы.       И еще секунду она смотрела на него абсолютно нечитаемым, широко распахнутым взглядом. А затем из нее вырвался короткий смешок, больше похожий на отчаянный всхлип, горький и холодный, с ноткой безумия. А затем еще один, и еще, и еще, пока это все не переросло в истеричный хохот.       А Дементьев, отчего-то, не мог оторвать взгляда от ее бледного лица.       Девочка хохотала, запрокидывая голову и обнажая хрупкое белое горло. Безумный и отчаянный смех словно распирал ее изнутри, смачивая ресницы солью, заставляя рефлекторно хвататься тонкими пальцами за край парты.       Она начала мелко дрожать всем телом, опираясь о столешницу и качая головой, успокаиваясь.       Дементьев за все время видел ее разной: злой, раздраженной, напуганной, безмятежной, отчаянной, ненавидящей –но никогда такой, какой она была сейчас.       Абрамова поймала на себе его холодный изучающий взгляд и окончательно затихла.       – Почему вы не сказали об этом мне? Почему я узнаю об этом от других?.. За что вы так со мной?.. – глухо, совершенно чужим голосом, спросила она, отсмеявшаяся и выдохшаяся, выглядевшая жалко и изможденно.       – Дарья, я ненавижу оправдываться. Даже если я и виноват... – его голос сочился ленцой, будто делал одолжение: – Кто может меня судить?       Абрамова отшатнулась от него на шаг.       – В такие моменты вы меня пугаете...       – Правда? – скучающе протянул он. – А обычно я кажусь тебе милым?       – Я никогда вас... Нет, тебя! – голос у нее все еще дрожал, как дрожит карниз после сильного ливня, но к нему постепенно возвращалась прежняя твердость, и она впервые обратилась к нему на “ты”. – Я никогда тебя не спрашивала об этом. Но сейчас понимаю... Я спрошу тебя о кое-чем. Ответь мне правду.       – Дарья, я тебе уже говорил про такие вопросы, – с затаенным жалом в ласке голоса предупредил он. – Будь осторожнее, когда задаешь мне их. Я ведь могу тебе ответить.       Но если бы она хоть когда-то слышала его...       – Мне и нужен ответ! – гневно выплюнула она. – Ты любишь меня? Ответь мне, Александр. Любишь меня?       Но он все тот же. Не склонный жалеть маленьких девочек, которых много раз предупреждали не задавать вопросы, к ответам на которые они были не готовы.       – Нет, – лаконично отрезал он.       И объяснять, почему нет смысла, это лишнее – просто изначально сломанные имели потребность ломать других, без мягко разъясняющих эпилогов.       Лицо девочки каменело на глазах: растягиваясь, бледнея и заостряясь. Она смотрела прямо на него, глаза в глаза, и отчаянно пыталась что-то сопоставить у себя в голове, но все у нее осязаемо будто трещало, хрустело, скрипело, как свежий снег под подошвой.       О, как же ей обидно.       Она не понимала. Не хотела понимать. На уроках жизни ее явно обманули, забыли сказать, что любовь – полное дерьмо. Любовь – путь к полному саморазрушению. Дорога в один конец, изначально обозначенная пунктирными линиями, что приводят лишь к мазохизму в крайней стадии.       И ни черта это не приятно. Это больно.       Но это ничего. Совсем ничего.       Потому что скоро она это сполна поймет и прочувствует на собственном опыте, когда расплатится за свой неосторожный вопрос (он же предупреждал, что ответ не придется ей по вкусу) осознанием, что сердце, полное безответной любви – лишь раздражающая мышца, выжженная, потерявшаяся в иррациональности и желании не чувствовать, остановиться и заглохнуть.       А он, как оказалось, испытывал тягу к правильным сломанным девочкам-птичкам, что цеплялись за разрушенные принципы; хруст их окончательно сломанных косточек-крылышек идеально вписывался в его жизненную конституцию хаоса и самоуничтожения.       И в момент, когда ему фантомно уже слышался треск чужой свернутой шейки и жалкие слезные мольбы-упрашивания, девочка неожиданно гордо выпрямилась перед ним.       Не сломалась.       Не упрашивала.       Не унижалась.       А лишь смерила его полным ненависти и презрения взглядом, наконец, принимая ту жестокую правду, на которую так долго закрывала глаза. И это резало ее глубоко вдоль. У девочки четырехкамерное треснуло стеклянными осколками, ей очевидно больно.       Правильный вариант не всегда оказывался лучшим.       Дементьев видел, как ее слепая вера в него сгорала, обращаясь в ненависть; у нее инквизиторский склад личности, девочка не прощала.       Уголок его рта медленно растягивался в улыбке, практически довольной (фактически – горькой и отдающей ржавчиной), он будто показывал ей на себе пример – смотри, золотце, к боли и ненависти можно привыкнуть. В этом все наше прошлое.       666       – Так вы все-таки уволились?       На Шолохове очередной нелепый цветастый галстук, резко контрастирующий с черно-белым монохромом костюма своего клиента, у которого привычно застегнуты все пуговицы на рубашке, со скрытым под ней серебряным крестиком (а еще три контрольных ящика проблем с головой).       – Вчера был последний рабочий день, – лениво подтвердил Дементьев, пока его взгляд, как намагниченный, цеплялся за этот отвратительно-желтый цвет галстука своего психотерапевта.       Этот вырвиглазный оттенок желтого (что так любила девочка) гипнотизировал потрясающим уродством, болезненной усталостью глазного раздражения и ненужными ассоциациями.       – Виделись с ней? – конечно же, не мог не уточнить Шолохов.       – Не пришлось. Она не пришла на вручение аттестатов.       “А чего больше хотелось: чтобы она пришла или нет?” – насмешливым вопросом самому себе.       И должно быть это все выглядело крайне жалко со стороны. Ведь одно его появление в стенах этого кабинета делало ответ очевидным.       Рука рефлекторно потянулась к стакану с виски.       Лед еще свежий, звучный, бился гранями о стекло при глотке.       – Когда вы увидели ее, она сразу вам понравилась?       – Нет, – он коротко качнул головой. – Но даже в этот первый раз она заставила меня чувствовать. Пусть и раздражение.       – Александр, ответьте честно, почему вы ее бросили?       – Вы невнимательно меня слушали? – насмешливо выдохнул Дементьев. – Я ее не бросал. Она сама ушла, я просто не стал ее догонять. Ей свойственно не слышать того, что ей говорят, и этим вызывать во мне досаду и раздражение. Она просто порядочно меня разозлила.       Да и если рассуждать холодно и рационально – что ему было с ней делать? Запереть в четырех стенах, как других до нее, и приказать, как послушной псине, ждать?       У него уже была как-то девочка, запертая в клетке, пусть и не золотой.       Долго она продержалась?       Та другая была глянцево красивой, и отношения с ней точно так же завязались на ненормальных порочных желаниях, но ту другую он искренне любил, как и она его. И все равно она не выдержала. Сломалась, пойдя сетью трещин в пустых стенах, спустя всего два месяца.       Тут же вся любовь односторонняя, с завязкой его больного проецирования на нее своей грязи из прошлого. Сколько она продержится на этом дерьме? Неделю? Месяц? Дотянет до полугода? Прежде, чем осознает, что на самом деле из себя представляет и он, и эти их больные отношения.       – И поэтому вы ее оставили?       – Нет, – равнодушно повел подбородком Дементьев.       – Тогда почему же?       – Каждый в этой жизни получает то, что заслуживает.       Как и он заслужил чувство пустоты. Вместо срезанных нитей, вместо порочной грязи, что сам от себя и отсек острым скальпелем, изрезанные вены теперь истекали черным гуталиновым довольством.       Вот только это довольство, густое и липкое, пропитанное потребностью в боли (своей или чужой – неважно) и тьме, подозрительно похожее на древесную смолу.       – И вы не жалеете? – попытался все же “поддеть” его Шолохов.       Но Дементьев совершенно к этому бесстрастен, как и его ответ:       – Мне не знакома жалость.       – Но вы при этом уверены, что вам знакома любовь? Почему вы так категорично отрицаете любовь к ней?       – Вы, кажется, совсем забыли, что я когда-то уже любил? – его ответный вопрос прозвучал жёстче, чем планировалось; в нем отчетливо слышалось раздражение. – А значит прекрасно знаю, что это такое. И с этим ребенком была не “любовь”. Мне было с ней просто хорошо.       Дементьев в этом сильно фальшивил.       Потому что – нет, ему было не просто с ней хорошо. Он с ней начал, наконец, дышать после многолетней асфиксии.       Но зацепившись взглядом за дрогнувшую легкую улыбку на лице сидящего рядом Шолохова, Дементьев, в момент ощетинившись и ответно насмешливо оскалившись, по привычке язвительно вставил следом:       – Особенно хорошо было ее трахать. У вас были когда-нибудь в постели малолетки? Не рекомендовал бы всем, очень на любителя. Они крайне неопытные и нужно всему учить, но есть в этом своя особая прелесть. Но вот только одно дело секс, а совсем другое любовь. Я уже как-то говорил вам, что это далеко не одно и то же.       – И этим вы хотите сказать мне что?..       – Что она не представляет из себя абсолютно ничего, за что можно любить.       У нее недоразвитое подростковое тело, взгляд на мир наивного ребенка, проблемы с агрессией и явный пунктик на замещение ушедшего из семьи отца, а еще бесконечная тяга выдавать желаемое за действительное; Дементьев знал, что девочка, на деле, не глупа и соображала, когда это было нужно, просто ей было проще смотреть на действительность сквозь призму очарования неисправимой идеалистки.       Ей бы и правда было бы лучше попасть в сказку, неизменно с принцем и заведомо хорошим концом, а не увязнуть в патологически нездоровых (недо)отношениях с мужчиной, старше ее на девятнадцать лет.       – О, Александр, вы все еще думаете, что любовь всегда нужно сначала заслужить?       – Глупо любить ни за что, лишь за сам факт существования, – не согласился Дементьев. – В таких отношениях не будет уважения. А без уважения, насколько бы сильные чувства ни связывали, долго они не продержатся.       – Вижу, что вам по-прежнему сложно выражать и признавать свои истинные чувства.       Он презрительно фыркнул:       – Для меня нет ничего сложного.       – Неужели? Тогда, может быть, все же расскажите, что вы к ней чувствуете? Раз это не любовь, то что?       Слишком дешевый трюк со взятием на слабо. По крайней мере, за те деньги, которые он отваливает за эти встречи. И ему бы рефлекторно огрызнуться, вот только злости внутри не нашлось.       Дементьев прикрыл глаза, удобнее откидываясь на кресле, пытаясь хотя бы для самого себя определить суть своего отношения к ней.       – Сложно описать то, чего сам не понимаешь, – размеренно начал он, хотя это было не тем, что хотелось бы хоть кому-то рассказывать; за гранью личного (он сам больная сердцевина). – Тебе кажется, что ты смотришь на жизнь трезво, ты все узнал, понял правила этого мира. Но в один день ломаешься в процессе. Вся твоя жизнь переворачивается после ебнутого совета твоего психотерапевта.       Сидящий напротив Шолохов на мгновение разомкнул губы, будто желая что-то сказать в ответ (скорее, одернуть), однако сомкнул их обратно, давая Дементьеву продолжать дальше:       – Новая работа, обстоятельства, люди, но толком ни хрена-то и не меняется, кроме антуража, а потом ты встречаешь... – он не смог скрыть горькой усмешки, – ее, нелепого ребенка, младше тебя на девятнадцать лет, на которого, при других обстоятельствах, ты бы и не посмотрел никогда в жизни. Но что случилось, то случилось, и она уже перешла тебе дорогу. Уже привлекла твое внимание. И чем больше смотришь на нее, тем больше меняется взгляд на остальной мир. Меняются цвета, звуки вокруг тебя, и ты вдруг понимаешь, что никогда ничего по-настоящему и не знал. Если возвращается интерес к жизни… вот как это объяснить?       Слова в этот раз слетали с его губ невероятно легко, будто он даже их не обдумывал.       Дементьев сам до конца сейчас не понимал, почему вообще отвечал на эти неудобные, раздражающие его вопросы Шолохова. А еще, почему даже не попытался привычно скрыть свое истинное отношение к девочке. Не в его характере было делиться настолько личным.       Ведь только Дементьев понимал, как сильно он дорожил этим болезненным чувством. Оно давалось ему нелегко, противоречило жизненным устоям. Чувства к ней, которые вырывались по крупицам, прикосновения, которые он крал, взгляды, которые их связывали, то, как он заставлял ее смотреть только на него одного.       Ложь и правда в его отношении к ней переплелись настолько сильно, что он сам не мог отделить одно от другого. В начале ему казалось, что он сам подогревает это странное чувство, которое щекотало его нервы.       Ведь девочка настолько забавная, необычная, настолько странно и сильно на него влияющая.       Дело тут было не только лишь в очередных патологично нездоровых, осуждаемых отношениях.       Кто бы мог винить его за любопытство, когда он видел эту мягкость и твердость, эгоизм и детскую инфантильность, чувство собственного превосходства и ощущения себя жалкой – и все это в одном забавном ребенке.       Абрамова падала от того, что казалось ему щелчком, и гордо выпрямлялась после удара, который он сам не перенес бы.       В какой-то момент, он просто утратил контроль над этим парадоксально странным чувством к ней, и оно охватило его, как лесной пожар.       – С ней все сложнее, – продолжил Дементьев свою “исповедь”. – Она вызывает много эмоций и не только положительных. И да... порой, мне кажется, что я получу дикое удовольствие, если под моими пальцами хрустнет ее шея.       Пальцы в замке рук у Шолохова порывисто распрямились, а затем так же сложились в прежний жест – до белизны суставов. Что-то в откровениях клиента, по всей видимости, сильно его задевало, но озвучить это прямо он не мог. Непрофессионально.       – Вам когда-нибудь хотелось причинить ей боль? – слишком отстраненным тоном поинтересовался психотерапевт, для такой однозначно острой реакции своего тела.       Дементьев, сразу же это подметив, не мог сдержать дернувшейся темной усмешки:       – Нет, по-настоящему никогда. Даже когда она меня сильно выводила. Это лишь мое предположение.       – Замечу, что достаточно тревожное, – не стал скрывать свое истинное отношение Шолохов. – В особенности, что вам снились сны, где вы ее убиваете.       Все же его мозгоправ, и вправду, обладал уникальным талантом: выворачивать душу до швов с внутренней стороны, не утруждаясь в заискиваниях; касался своими взвешенно-прохладными словами, пусть и едко, но не вызывая отторжения.       – Это сложно. С ней все сложно, – устало потер переносицу Дементьев, под пристальным, сканирующим взглядом своего мозгоправа. – Иногда мне казалось, что она предназначена мне откуда-то свыше. Иногда я был готов поклясться, что уже знал ее когда-то. И можете не напоминать, я понимаю, что это все из-за матери и взглядов. И все же: часть меня ее ненавидит, это правда. Другая часть к ней тянется. В ней нет ничего особенного, это не глубокая интересная личность, по сути, она еще такой ребенок. И все же мне хотелось, чтобы она смотрела только на меня. Либо со мной. Либо никак.       А затем не смог сдержать саркастичного хмыканья:       – Будь она хоть немного умнее –научилась бы этим пользоваться.       Если бы не ее самоедство, желание держать все в себе, она бы заставила его прогнуться под себя. И он это хорошо понимал. Женщины часто симулировали страдание и боль в качестве средства манипуляции.       – И не кажется ли вам, что вами больше двигал страх? – вдруг предположил Шолохов, снова беря в руки отложенный на столик блокнот. – Что вы будете в один из дней застигнуты врасплох ее нелюбовью или возможной ненавистью, и спровоцировали эту ненависть сразу. Вы никогда не делаете ничего просто так. А учитывая тот факт, что больше всего вы не любите, когда не можете управлять ситуацией, выводы напрашиваются сами собой. Не так ли? Но стоил ли ваш мнимый контроль происходящего того? Она же будет вас ненавидеть. Вы сами говорили как-то, что у нее инквизиторский склад личности и она не умеет прощать. Вы сможете вынести ее ненависть?       “Смогу”, – вдруг подумал Дементьев.       Он сможет принять и слезы, и ненависть, и ярость. Все что угодно, кроме равнодушия.       – Любит или ненавидит: какая разница? Разве одно не истекает из другого? Ненависть – чувство еще более сильное, чем любовь, особенно если к нему примешать уязвленное самолюбие. Я прожил на этом чувстве почти всю свою жизнь. Пусть не прощает. Пусть ненавидит, – едва ли не нежно, выдохнул он, смотря прямо в непроницаемо-замороженные льдистые глаза под стеклышками очков своего мозгоправа. – Это сильное чувство. Мне никогда, как оказалось, и не была нужна ее любовь, главное в другом.       – А если она не переживет этого урока? Об этом вы не подумали? Ей всего шестнадцать.       – А я не идеологический альтруист, чтобы об этом думать, – презрительно выплюнул Дементьев. – Каждый спасает себя сам в этой жизни. Люди, которые всегда ждут спасения извне – ничего, кроме отвращения, во мне не вызывают. И я не привык жалеть об уже сделанном – это удел вечно сомневающихся неудачников. Если она выкарабкается – значит стоила всего. Сдохнет, сломается, загнется – значит никогда того не стоила. И жаль мне будет только потраченное на нее время.       Кроме того, он знал, из какого теста она сделана. Абрамова не слабая. И никогда не сделает глупости.       Девочка, пусть она этого и не признает, была глубоко эгоистичной и с хаосной несдержанной глубинной сутью. Разрушительное хаосное начало – у них одинаковое и одно на двоих. Это тот самый стержень в личности, что никогда не согнется, чтобы ни случилось.       Ей уже хватило упрямства и характера не звонить ему, не встречаться, не пытаться еще раз поговорить и расставить все точки над «И».       Не в ее характере и дальше выкинуть что-то настолько глупое и жалкое.       И все же: Дементьев совсем не был наивным. Прекрасно понимал, что невозможно все полностью предусмотреть и держать под своим контролем. На некоторые вещи и явления он просто не мог повлиять. Смерть. Случайность. Болезнь. Время. Человеческая глупость и человеческий фактор (самое коварное из всего, потому что самое недооцененное и опасное). Это все было вне сферы его влияния.       Однако Абрамова Дарья – борец. Пусть это и звучало странно и неправильно, словно допустили речевую ошибку. Ей это так не шло, и в то же время все-таки являлось ее частью. Причем лучшей частью. Самой жизнеспособной частью.       У Дементьева эта часть тоже была. Но более ярко выраженная. Потому что Дементьеву это все подходило. Ему подходила борьба, она была будто бы его второй натурой, еще с самого детства. Борись – или сдохни, третьего в этой жизни не дано, и он сделал выбор еще тогда – бороться. Дементьев – грубый, жестокий, с самого детства огрызающийся со всем и всеми в отстаивании самого себя. Даже его голос, задолго до высоких руководящих должностей, только-только поломавшись в тринадцать лет, уже отдавал металлом, чем-то непоколебимым и уверенным. Так говорили все прирожденные лидеры. Дементьев, – по всему своему внутреннему складу личности, – борец, ему шло и внешнее хладнокровие в чертах лица, при осязаемой жаркой ярости и злости в отсвете глаз. Дементьев, действительно, был органичен в этом, но вот Абрамова в этом не была органична от слова «совсем».       Абрамова, с точно таким же яростным и переполненным ненавистью отсветом в своих глазах, была только забавна. Откровенно умиляла. Ей это не шло. В ярости она была больше смешна, чем грозна. Как злой котенок, с вздыбленной шерстью в холке, нападающий на дразнящую его руку. И тем не менее – “борьба”, которая была в ее внутренней прошивке личности, так же фундаментально сильна, как и в его собственной.       Абрамова – сильная, но не снаружи – внутри. При внешней “забавности”, внутри у нее стержень: несгибаемый и твердый.       Именно поэтому она не сломалась. Именно поэтому она не сделала (и никогда не сделает) ничего жалкого и презираемого им. Вроде валяния в ногах со слезливой мольбой принять обратно или попыток привлечь к себе внимание тупыми безмозглыми выходками: что из громких заявлений, что из показных самоповреждений (что вполне в духе маленьких глупых девочек с разбитым впервые сердцем).       Для него это было показателем. Он не ошибся в ней.       Девочка не слабая. Девочка выбрала правильно, ведь она выбрала ненависть (совсем как и он в свое время).       – Так в чем же тогда заключается ваш план? – все тем же прямолинейно и массивно-тихим голосом спросил его Шолохов, вырывая из коротких раздумий.       – План? – не сразу понял его Дементьев.       – Вы человек со стратегическим мышлением, который всегда рационально обдумывает все свои будущие шаги наперед и которому не свойственна спонтанность принятых решений. Вот мне и интересно, в чем заключается ваша задумка с этой девочкой. Поделитесь?       Но он лишь насмешливо вскинул брови и с наигранным сожалением развел руками:       – Я бы с радостью. Но, кажется, наше с вами время уже вышло. До следующей встречи.       И в насмешливо суженных глазах Дементьева, которыми он, прежде, чем выйти из кабинета, прошелся по своему мозгоправу, одна лишь равнодушная матовость со стертой за ненадобностью границей темноты – абсолютный беспроглядный мрак.       Не в его интересах было говорить сейчас прямо о своих планах. Это все равно, что давать оппоненту оружие против самого себя – глупо и недальновидно.       А Дементьев, каким бы моральным ублюдком ни являлся, был все же далеко не идиотом.       Эта тема отныне закрыта. Шолохову совсем не обязательно было знать, что пауза в этих патологических отношениях – лишь вынужденная мера. Как и необязательно было знать о том, что Дементьев просто решил дать девочке время позврослеть и начать хоть что-то из себя представлять.       “Что-то”, что сможет заслужить его любовь к себе. И Абрамова, законсервировавшая в ненависти чувства к нему, просто так не открестится от этого. Это просто отсрочка, не более.       А затем придет время, когда он, как бывалый финансист, возьмет все причитающееся и накапавшее, в процентах, за этот период.       С ее ненавистью к себе, отрицанием, сопротивлением (так только интереснее), запахом бензина – ему ничего не будет стоить заново разжечь то, что он в ней оставил (от ненависти до любви – шаг), и она устанет гореть.       666       И вот ведь в чем шутка. Всю неделю в городе прогноз погоды обещал незаканчивающиеся дожди. Солнце и в прямом, и в переносном значении пропало из его жизни.       Дементьев совсем не был подвержен глупым предрассудкам и суевериям, но девочка будто бы действительно имела к этому прямое отношение. От всего этого несло дешевым бульварным символизмом, и все же слишком прямая ассоциация: когда из его жизни пропала Абрамова, вслед за ней ушло и солнце.       Да и для него Абрамова – всегда была синонимом солнца. Как что-то яркое, жаркое, слишком светлое, для его наполненной темнотой и холодом жизнью.       Дементьева всегда приводило в замешательство, что она никогда так и не пыталась копнуть глубже, инфантильно на все закрывая глаза и даже не пытаясь сложить один плюс один. Ей будто бы никогда не было интересно, и она не задавалась логичными вопросами с очевидными ответами по типу: откуда у “простого” учителя математики костюмы от “Китон”, запонки на рубашках стоимостью с небольшую студию, автомобиль и квартира в центре Москвы?       Очаровательная инфантильность в незаинтересованности, будто бы от нежелания раньше времени разбить свои розовые очки.       Ведь тогда же все стало бы совсем грязным и очевидным, как и ее аморальная “роль” во всем этом как маленькой несовершеннолетней девочки в постели взрослого состоятельного мужчины.       Ей же это все не шло. Особенно меркантильность, продажность и роль “содержанки”. Она была выше всей этой грязи и определений. Поэтому проще “закрыть” глаза и существовать в мире красивых иллюзий, скрывающим неудобные противоречия.       Абрамова все же была ребенком, что полностью оторван от реальности, с поистине утопическими, но светлыми взглядами на будущее. Дементьев очень бы хотел, чтобы взрослый мир, в который она вылетит через пару лет, полностью не переломал тонкие косточки в ее “детскости”, не озлобил, не сломал окончательно. Ему, правда, хотелось бы в это верить...       Но в то же самое время Дементьев был еще и реалистом.       Он знал: жизнь – не сказка. Никто в этой выгребной яме не будет жить долго и счастливо, да и сам концепт вечного счастья – все еще бред для наивных идиотов.       Дементьев, пригубив виски в стакане, немигающе смотрел на незаканчивающийся сильный ливень за окном его квартиры и на затянутые темно-серыми тучами небо.       Сейчас – один сплошной дождь, а в прошлом – обжигающее горячее солнце.       И в сводке погоды по новостям – бесконечные дожди.