Пуанты

Мадам всегда советовала найти взглядом одну единственную точку, зафиксировать её взглядом и тогда… И тогда можно будет сделать хоть сто долбанных фуэте. Проблема в том, что всегда подобной «точкой опоры» были зеркала. Вернее отражениях в них. Мадам настаивала на том, что во время выполнения оборота, девочки смотрели прямо в глаза своего отражения. Наташе не нравилось ни своё отражение, ни свои глаза. Её отталкивала та девушка, что отражается в зеркале. Она была ненавистна Наташе. Слишком маленькая, слишком худая, недостаточно сильная. Романофф выстраивает деревянные стулья в небольшой круг. Достаточно чтобы в этом кругу совершить замах ногой и сделать полный оборот. Заденет ногой и выйдет за пределы, начнет по новой. Первые десять фуэте идут на ура, даже не надо находить взглядом точку опоры и смотреть в неё неотрывно. На одиннадцатом, ногу пронзает острая боль, а один из стульев падает на пол танц-зала с оглушительным шумом. Ничего. Главно не останавливаться. Двенадцать. Тринадцать. Ещё один стул с грохотом валится на пол. Больно-больно-больно. Но не смертельно. Не останавливаться. Наташа плотнее смыкает челюсть, так что зубы буквально скрипят. Надо докрутить хотя бы до двадцати… Четырнадцать. Пятнадцать. Наотмашь прямо по косточке, девушка теряет равновесие и с шипением падает на пол. Итог, три стула осталось стоять, ноги болят и… кажется большой палец левой ноги подозрительно хреново сгибается. Это не оправдание. Она должна. Тридцать фуэте Марины - не предел, она может круче, тридцать пять. А то и сорок. Рыжеволосая снова расставляет стулья по кругу. Начать с малого, накрутить двадцать без остановки. После - идти дальше. Сколько бы времени это не заняло. Надо. Это. Сделать. Надо. Быть. Лучшей. Быть достойной «Красной комнаты». Раз. Два. Три. Четыре. В дверях танц-зала кто-то стоит. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Тренер. Зимний солдат. Стоит в дверях и неотрывно наблюдает за каждым движением Наташи. Не важно. Если хочет, то пусть смотрит. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Романофф негромко вскрикивает, стул предсказуемо падает. Тринадцать. Да соберись уже! Два стула на полу, пальцы болят, ступня буквально горит огнём. Больно! Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Семна… Девушка матерится, со злости бьёт рукой по полу. Результат почти что нулевой. Маленькое пятнышко крови на кремовых пуантах бесит ещё больше. Солдат всё ещё стоит в дверях и неотрывно следит за любым действием ученицы «Красной комнаты». *** На пятой попытке довести всё до совершенства, встать с пола самой и поднять стулья становится почти что невыполнимой задачей. Романофф кое-как садится на один из стоящих стульев и даёт себе передышку. Сейчас немного посидит и на сегодня пожалуй всё. С левым пуантом можно попрощаться. От кремового тут мало что осталось, один буро-красный. Снимать его - один сплошной ад. Тяжёлые шаги отражаются от стен танц-зала. Романофф отчего-то уверена, что немногословный Инструктор сейчас устроит ей выволочку или ещё чего по хуже. Может, скажет, что она бездарная и вакантное место Вдовы должна занять Марина, а не какая-то слабая рыжая девка, которая ни танцевать, ни драться толком не умеет. Наташа смотрит на содранную на ноге кожу, словно не в пуантах танцевала, а голой ногой по стульям с размаху била. И то наверное не так больно бы и кроваво было, если бы она босая просто отрабатывала приемы на них. На пол прямо перед искалеченной ногой рыжеволосой ставится железный таз в цветочек. — Снимай второй пуант с ноги, а эту в таз опусти, — у Солдата в железной руке графин с водой, а из кармана брюк торчат бинты. Наташа с секунду с недоверием смотрит на Инструктора, который во время тренировок особо не церемонясь возит своих учениц по всем возможным и невозможным плоскостям. Просто даже не верится, что этот немногословный, угрюмый мужчина способен, на… заботу о ком-то. Заботу ли? Или это проверка. Ногу в таз девушка всё-таки опускает. Зимний сосредоточенно промывает раны на ноге подопечной. Аккуратно, бережно, почти нежно. Адская боль всё ещё пронзает ногу при соприкосновение с водой или металлической рукой Инструктора, но удивление от происходящего, сейчас может и перекрыть этот ужас. Может она вырубилась? Упала на пол и сильно ударилась головой, и сейчас лежит в танц-зале в отключке. Девушка поддаётся мимолётному порыву и растягивает губы в усмешке. — Идти сможешь сама? — Солдат забинтовывает искалеченную ногу Романофф. Если тихонько и мелкими перебежками, то можно доковылять на второй этаж самой. Не быстро, но можно. Ничего не сломанно, по крайней мере. Просто выглядит мерзко. И чувствуется так же. — Смогу, — коротко произносит рыжая, и прибавляет неуверенно и тихо. — Спасибо. Солдат забирает кувшин, тазик и злосчастный пуант. Мужчина коротко кивает, но никуда не уходит. Хочет посмотреть, как Нат уйдёт из танц-зала. Первый шаг даётся с трудом, второй легче… Главное, не думать о том, что тебе больно, надо отвлечься, сосредоточиться на чём-то другом и… — Тебе не стулья нужны, а точка опоры. Не зеркало, так что-то другое. Смотри и не отрывай взгляда. Хоть урона себе самой меньше нанесёшь. *** Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Глаза. Серые глаза, смотрящие на весь мир с вековой усталостью. Губы. Усмешка, что так редко появляется на этих губах. Волосы. В которые хочется зарыться руками. Семнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два… Руки. Сильные, крепкие, не такие как у всех. Тело. Тело, которое подошло бы богу какому-нибудь. Древнерусскому. Чернобогу или Светлобогу. А может и… Да не важно. Тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять. Марина так зло кусает губы, а Мадам довольная, как никогда аплодирует и приобнимает Наташу за плечи. Стулья и вправду были не нужны. Главное найти свою точку опоры. Ну или представить её. А лучше увидеть в отражении зеркала, стоящего в дверях и ловящего взглядом каждое движение. Наташе по крайней мере точно помогает.