Свет далеких Маяков

      Примерно сантиметров 15 на 20, с остатками орнамента, парой букв и цифр, выбитых на одной из гладких сторон. Слишком мало для того, чтобы в точности определить какому веку и человеку принадлежит этот шматок мрамора, но достаточно, чтобы понять – в руках у меня неровно отколотый кусок старинной надгробной плиты. Вот так находка!       - Вень, а чего ты ждал? Хочешь бесплатный кирпич, значит либо ночью совершаешь вылазки на стройку и уносишь столько, сколько сможешь, либо сговариваешься со знакомыми строителями, либо - если совесть есть, а связей нет – получаешь партию битого кирпича со всякой хренью в придачу.       - Да понимаю, - буркнул я раздраженно - но они там что, кладбищенскую сторожку разворотили?       - Нуууу… можно сказать и так. Здание снесли, капнули глубже, а там старое кладбище. Сколько раз уже таким Макаром находили древние курганы. Соберут тела в кучу, установят возраст, помянут и всех в топку. Тебе-то какая разница? Кирпич, вон смотри, какой хороший! И битый-то только слегка – где еще такой на халяву достанешь?! И правда.       «И правда, какая мне разница?» - размышлял я поздним вечером того же дня, аккуратно ставя камень на обеденный стол. Кажется, разница все таки была, и заключалась в том, что это глупое событие настолько выбивалось из привычно однообразного хода моих серых будней, что не раз на протяжении дня притягивало к себе внимание и стимулировало нездоровые размышления. Уже ночью, лежа в соседней комнате и прислушиваясь к шорохам и скрипам старого рассохшегося деревянного дома, я думал о том, какой необъяснимый внутренний трепет и тревогу вызывают в нас вещи, прямо или косвенно связанные со смертью. Хочется брезгливо отвернуться и уйти подальше, но, в то же время, душу начинает точить нездоровое любопытство.       Нездоровое любопытство – вот что наполняло меня следующим вечером, когда, закончив работу, я ехал на другой край города, ощущая в рюкзаке приятную тяжесть. В этот приморский городок я перебрался несколько месяцев назад. В наследство от прежней жизни мне остались сумка шмоток, скромная сумма денег, горячо любимый старенький мотоцикл, да голова, доверху набитая дурными мыслями. И, самая большая ценность, старый разваливающийся дачный дом на краю города. Для того, кому глубоко безразлично куда ехать – лишь бы уехать – подобное жилье и подобный город – дар небес за неизвестные заслуги.       С хозяйкой сговорились быстро: я чищу и латаю дом, не позволяя ему окончательно скособочиться и прохудиться, а она не берет с меня дополнительную плату за проживание, кроме стандартных коммунальных платежей. Её ненужная пока недвижимость, таким образом, не приходит в запустение, а я получаю возможность жить в уединении и список важных дел, которые не позволяют окончательно скатиться в экзистенциальную пропасть.       Никакие тайные предчувствия не вели меня от стоянки на холм, с которого открывался отличный вид на огромный котлован, по которому ползала строительная техника. Интуитивно я хватался за любую попытку хотя бы на время убежать от самого себя. Медленно брел, обходя стройку по кругу и размышлял о том, какие тайны скрыты глубоко в земле прямо у нас под ногами.       На ум приходила Анапа, где я не раз был в детстве. Безвкусный курортный город, выросший на развалинах Горгиппии – древнем греческом поселении, хранящем тайны своей гибели глубоко под фундаментом кинотеатров, клубов, жилых домов и прочих современных строений. Археологам позволили выкопать лишь крохотную часть и теперь они сторожат, как зеницу ока, эти никому не нужные останки сооружений и ленту центральной улицы, да разные черепки, чей возраст кажется абсолютно нереальным – насколько они древние. Там же я видел – и исподтишка трогал – старинные надгробные камни с удивительно хорошо сохранившимися барельефами. Ни абстрактные символы, ни надписи, но полустертые и все же пугающе отчетливые лица были выбиты на этих плитах, пугающие и очаровывающие своей необычной внешностью.       Отвернувшись от котлована, укутанный первыми зыбкими тенями приближающейся ночи, я брел по незнакомой аллее, погрузившись в воспоминания. Я снова слушал историю про затонувший храм Афродиты, про его разбитые колокола, чей звон доходит порой до чуткого уха сквозь тонны морской воды и ила. И снова удивлялся тому, что побывал на улицах Древней Греции, не покидая современную Россию. И снова ощущал легкий холодок, глядя на каменные лики умерших.       Только смотрел я уже не на греческие надгробия. Передо мной была черная мраморная плита с едва различимыми буквами. А сбоку от нее еще одна, и еще, и еще… Аллея, по которой я брел, в глубине своей таила неожиданный и неприятный сюрприз. Еще пребывая во власти воспоминаний, я ощутил сильный трепет и нестерпимое желание убраться отсюда подальше. Как будто мне снова было десять, и я отчаянно боялся всего, что скрывала темнота. Повернувшись спиной к памятникам, я ощутил подступающую дурноту, и, спасая остатки гордости и здравого смысла, свернул на узкую тропу, потому что по аллее хотелось бежать – настолько сильно давило на меня то неведомое, что я оставлял за спиной.       Быстрым широким шагом я удалялся от этого странного места, попутно отмечая, что свернул у красивой скамейки. То есть предполагается, что в этом страшном углу можно присесть, отдыхать и любоваться видом?!… Ну, привет.       Тропинка, меж тем, вывела меня на набережную – шумную, освещенную, сплошь усеянную прогуливающимися парочками и навязчивыми торговцами. Я шагал в обратном направлении, понукая себя впечатлительным идиотом, но твердо решив возвращаться к мотоциклу только по освещенным улицам.       Постепенно расслабляясь, я уже просто гулял, следуя за толпами незнакомых людей, наслаждаясь вечерней прохладой и запахом моря. Постепенно мое внимание привлекла темная фигура, все более отчетливо вырисовывающаяся впереди. Заброшенная сторожевая башня, а скорее, маяк – вот что это было. Все ближе и ближе, и вот плиты набережной сменила обычная дорога. Широкая, хорошо утоптанная тысячей ног, но теперь уже зарастающая травой, она вела меня прочь от людей к развалинам маяка.       Когда увидел первую каменную статую, ощутил не панику, а желание заржать в голос. Поздним вечером, с куском надгробного камня в рюкзаке, что еще я мог притянуть к себе? Кладбище. Снова.       Но это было совершенно иным. Не унылые кресты и надгробные плиты; не депрессия и давящее чувство смерти – старинные скульптуры, заросшие травой беседки, низкий каменный склеп, множество надгробных памятников, ни один из которых не был похож на другой. И все это из светлого мрамора, отражающего свет фонарей набережной и первые блики восходящей луны.       Забыв про маяк, наполненный уже совершенно иным трепетом, я любовался ими, как произведениями искусства, переходя от ангелов к тонко выведенным барельефам и возвращаясь обратно. И там, в глубине этого заброшенного загробного сада, было чудо, на многие месяцы пленившее мой ум и воображение.