Болезнь

— Возможно, мой вопрос вас удивит, кадет Траун, — серьезным и немного обеспокоенным тоном произнёс доктор Эйгис. В его руках были результаты сканирования, и по нервозности, проступавшей в каждом движении его мимических мышц, было ясно, что лекарства, предложенные им в прошлый визит, не дали никакого результата — болезнь продолжала развиваться, угрожая погубить протеже самого Императора. — Вы влюблены? — Что? Нет, это исключено, — хмуро ответил Траун и снова закашлялся. На этот раз так сильно, что к неприятному ощущению в легких добавилось головокружение. Тяжесть в груди, которую он поначалу списал на акклиматизацию и возможную аллергию на непривычную пищу, не исчезла даже спустя неделю, несмотря на все дыхательные упражнения, которые он делал ежедневно. Потом к ней добавился кашель, и он сразу же обратился в расположенный при Академии медцентр — у него было всего три месяца, чтобы окончить полный курс обучения, и на недомогания не было времени. Диагноз ему поставили почти не глядя и прописали лекарство от аллергии, однако спустя три дня оно так и не дало положительного эффекта. Скорее, даже наоборот. — Какое отношение это имеет к моей… как вы это назвали… астме? — Это не астма, — доктор развернул изображение над голопроектором, предлагая пациенту взглянуть на свои лёгкие, и увеличил центральную часть. — Вот… видите? Стебли… и листья, — он показал рукой на группу альвеол, в которых четко заметны были несколько коротких побегов. — Сперва мы приняли их корневую систему за капилляры, но теперь точно видно, что… — У меня в легких завелись растения-паразиты? — Траун нервно провел ладонью по груди, невольно задумавшись, насколько длинными могли вырасти эти стебли, делая дыхание все труднее и труднее. — О, если бы. Паразитов можно вывести, просто покурив правильный табак. А это… — доктор Эйгис драматично сглотнул и закусил губу, тяжелым взглядом осмотрев Трауна с ног до головы, словно сам не верил, что тот может страдать подобным недугом. — Практически неизлечимо. Траун недоуменно приподнял бровь. Все это походило на очередной спектакль, которые перед ним разыгрывали те, с кем он вынужден был здесь учиться, надеясь поскорее выжить его прочь. Не раз в подобном участвовал персонал Академии, и не всегда это были люди низкого ранга, поэтому сейчас у него были все основания полагать, что доктор Эйгис принял участие в очередном жестоком розыгрыше. — И чем же я болен? — Мы называем это болезнью неразделенной любви. Это очень необычная аутоимунная реакция организма на сильные нереализованные чувства, которая встречается редко, не поддаётся лечению и возникает вне зависимости от пола, расы, возраста и местоположения. Вы будете медленно и очень мучительно умирать и скорее всего не доживете до выпуска из Академии. Зато… — доктор жестом руки обвёл лицо Трауна, — прежде чем умереть, вы красиво зарастёте цветами. — Единственная неразделенная любовь в моей жизни, доктор, случилась между мной и моим народом и стала причиной моего изгнания сюда. И если вы не можете понять, что со мной, это не повод рассказывать мне сказки… — он не смог договорить. Лёгкие свело новым приступом кашля, снова более продолжительным, чем предыдущий. Дышать стало так трудно, что в нем шевельнулся страх, что все и в самом деле было так, как говорил Эйгис, но это ощущение продлилось только несколько секунд. — Боюсь, отрицание болезни не поможет вам. Мне очень жаль, кадет. Вы умираете, — доктор говорил искренне. Или очень хорошо врал. И тот и другой вариант вызывали у пациента лишь возрастающее раздражение, которое он не в силах больше был сдержать. — Я сообщу Императору о вашей некомпетентности, — сказал Траун мрачно и забрал из рук Эйгиса копию диска с подробным описанием диагноза. На лице стареющего врача снова отразился страх.

***

Вернувшись в апартаменты, которые он делил с кадетом Вэнто, Траун лег, не снимая униформы. По привычке глубоко вздохнув, он снова зашёлся кашлем, мысленно отругав себя за столь необдуманное действие. Его здоровье всегда было образцовым как у одного из лучших воинов Доминации чиссов, и эта затянувшаяся астма — чем бы она ни была — ощущалась им как нелепая насмешка природы. — О, ты вернулся! — окликнул его Илай с верхней койки. — Трудностей перевода не возникло? Что сказал врач? — Нет, я справился без вашей помощи. А вот доктор Эйгис пообещал мне скорую мучительную смерть, — ответил Траун как можно непринуждённее, продолжая отметать назойливое допущение того, что нелепый диагноз мог быть настоящим. — Что… то есть… как это умрешь? — было слышно, как человек заворочался, после чего из-за борта кровати высунулась его голова. Отразившееся на его лице беспокойство показалось Трауну почти трогательным в сочетании с периодическим нескрываемым желанием соседа по комнате поскорее вычеркнуть инородца, сломавшего его планы, из жизни. — Болезнь неразделенной любви, из-за которой внутри меня растут цветы, — протянул он патетично и коротко хмыкнул. — Я не слышал ничего нелепее с тех пор, как изучил сборник джедайских мифов. — Ничего себе, — по тону голоса было ясно, что юноша воспринял его слова всерьёз и испугался. Его голова скрылась за бортом, затем он весь спустился вниз в одном белье и уселся на нижний ярус, внимательно разглядывая соседа по комнате большими удивленными глазами. Он даже наклонился поближе и ощупал ладонью лицо Трауна, хотя это не могло дать ему ровным счетом ничего — кожа чисса всегда была слишком горячей по человеческим меркам. — Ты не похож на умирающего, что за вздор? — Это чушь, противоречащая адекватной биологии. Меня просто пытались выбить из равновесия, и им это почти удалось. Невозможность доверять врачам — весьма раздражающий фактор. — Я слышал… только романтичные легенды об этом. Не думал, что оно бывает на самом деле, — Вэнто нахмурился. — Но… разве ты влюблён? — Кадет Вэнто, прошу вас, вы ведь осознаёте, насколько это неуме… — кашель вновь оборвал его на середине фразы. Траун почувствовал, как вместе с ним что-то двигалось вверх по его бронхам, и перевернулся на бок, чтобы дать этому выйти. Однако инородное тело остановилось у него в горле и пока отказывалось подняться дальше. Он засунул в рот два пальца и нащупал его совсем рядом с верхним небом — это точно не была мокрота. Подцепив кое-как, он потащил его наверх, но встретил сопротивление, спровоцировавшее новую волну кашля. Наконец, ухватив хотя бы часть, он вынул руку изо рта и посмотрел на обслюнявленную ладонь, на которой на фоне голубой кожи были ярко заметны налипшие на ней маленькие белые лепестки. — О, Крифф… — протянул Илай, не моргая глядя Трауну в глаза, и его смуглая кожа стала на тон бледнее. Траун же напротив часто заморгал, отказываясь верить в то, что видел, затем потеребил один из лепестков в пальцах и попробовал на вкус. Вкус был приятный, неяркий, горько-сладкий, и к нему примешивался нежный аромат. Ошибки не было — это действительно был цветочный лепесток. — Это невозможно, — прошептал он, чувствуя как у него самого отливает кровь от лица. Все сказанные врачом слова снова прозвучали в его памяти и угроза его жизни, а значит, и всем его планам на карьеру в имперском флоте и деятельности в Неизведанных Регионах, вдруг стала ужасающе реальной.

***

В ту ночь Траун не мог позволить себе уснуть. Переждав волну агрессивного внутреннего протеста, он взял себя в руки и принялся изучать материал. Если времени у него действительно было так мало, как говорил доктор, терять его было нельзя. Он не верил в неизлечимые болезни, всегда списывая их на некомпетентность и недостаток медицинских знаний существующего медперсонала, хотя лично был свидетелем того, как некоторые его сородичи принимали решение умертвить себя раньше срока, чтобы их затянувшийся недуг не превратил их в обузу для общества. Но в таких случаях речь всегда шла о чём-то куда более страшном и непоправимом, чем невесть откуда выросшие в легких растения. Однако информации было катастрофически мало, и она не внушала оптимизма. Кадет Вэнто поделился с ним легендами, которые помнил. В одной это было наложенное злым духом проклятие, которое мог снять только поцелуй настоящей любви, в другой юная героиня мучительно умирала, узнав, что ее возлюбленный предал ее, и после на месте ее смерти вырос розовый сад. Запросы в голонете также не дали внятных ответов. Истории, подобные тем, что рассказал Вэнто, встречались в разных вариациях у множества народов, населявших Старую Республику, перекликаясь с верованиями о духовных связях, переселении душ и прочих занимательных сюжетах, которые Траун привык воспринимать исключительно как культурные особенности. Болезнь неразделенной любви была популярной темой в искусстве, и было непросто найти описание реальных случаев среди чужих фантазий. Однако они все же были. Несколько часов поисков привели его к запрятанной где-то на задворках сети медицинской статье учёного мон-каламари с приложенными голографиями, от вида которых Траун почувствовал фантомный зуд под кожей. Перед ним на дисплее были искаженные болезненной агонией тела нескольких больных, по которым сложно было понять, были ли они ещё живы, или их сняли посмертно. Большинство были гуманоидами, но были среди них и совсем незнакомые причудливые виды. Странная болезнь, по показаниям врачей, упомянутым в статье, всегда возникала «сама собой». Цветы каждый раз были разными, но каждый раз одинаково беспощадно захватывали тело носителя. Как и говорил врач — легкими дело не ограничивалось. Побеги прорезались через кожу прямо из вен, прорастая по всей поверхности тела, иногда даже из глаз и ушей. Траун нервно потёр веки — с ним пока не происходило ничего подобного, но мысль о самой возможности подобного финала вызывала глубинное отвращение, к которому исподволь примешивался страх. Красочные фото и детальные описания хода болезни с впечатлениями пациентов не содержали ничего даже о том, как именно болезнь возникала. Пациенты просто «умирали от любви» — каждый был влюблён безответно и, получив окончательный отказ, просто принимал свою участь, настолько поглощённый собственными страданиями, что почти наслаждался тем, как его тело превращается в клумбу. В единственном же описанном случае исцеления все выглядело как в сказках — объект любви неожиданно отвечал взаимностью и мучившие больного растения чудесным образом исчезали, не оставляя никаких тяжелых последствий организму. Траун раздраженно выдохнул, несколько раз глухо кашлянув, и отложил пад. Если это было правдой, значит — ему нужно было разобраться в своих чувствах и заставить объект любви проявить к нему взаимность. Однако в себе он был уверен — его самым сильным чувством всегда был бесконечный долг перед Доминацией чиссов, и он был выше любых возможных личных привязанностей, потому никогда не допускал их наличия, чтобы исключить возможность их влияния на принятие тактических решений. Он не мог быть влюблён, а значит, не мог быть болен. А значит — это была просто затянувшаяся акклиматизация.

***

Он проснулся оттого, что что-то неприятно щекотало во рту у самого основания языка, и тут же закашлялся. Открыв глаза, он увидел склонившегося над собой Вэнто, державшего в руках пад так, словно пытался сфотографировать спящего. Вторая его рука замерла рядом с губами Трауна. — Доброе утро, кадет. Что вы делаете? — Я… ты так мило спал с этим цветочком во рту. Я решил сфоткать. — Что? — Траун потрогал свои губы и нащупал торчащий из них тонкий стебель. Пошевелив его, он снова ощутил неприятную щекотку — стебель шёл глубоко, проникая в дыхательное горло, и, на счастье, был достаточно мягким, чтобы не мешать смыкаться голосовым связкам и не наносить повреждений при движении, но уже одним своим присутствием раздражал чувствительную слизистую. — Это ты его туда засунул? — Нет, что ты… я даже не знал, что на Корусанте в принципе бывают ромашки. Траун крепко взял тонкий стебель и осторожно потянул наверх. Щекотка тут же отозвалась в горле, в то время как само растение отказывалось отделяться от тела, вцепившись в его лёгкие. Боль усиливалась, но он продолжал тянуть, чувствуя, как тонкие корни нехотя отцепляются от альвеол, и спустя несколько минут непрекращающегося кашля ему удалось извлечь цветок полностью. — Это… это вообще не круто, — Вэнто растерянно попятился, похлопал себя по карманам и достал из одного из них салфетку. — Вот, возьми, ты весь… — Да, я знаю. Спасибо, — Траун вытер с подбородка смесь слизи и крови, продолжавшую капать с корней цветка. Это просто не могло происходить на самом деле, хоть и ощущалось до омерзения реальным. Траун посмотрел на свои ладони, затем ущипнул себя за щеку, но ничего не изменилось. Цветок, обильно перемазанный выделениями его слизистой, неумолимо доказывал, что все происходило так же, как в жутких историях болезни, которые он изучил перед сном. Был ещё мизерный шанс того, что все это было галлюцинацией, оказавшейся неожиданным побочным эффектом лекарства от астмы, но Вэнто видел все то же, что и он, и, похоже, был здорово напуган и совершенно не знал, как себя вести. Тяжёлая тишина, повисшая в комнате, начинала злить. Траун смял цветок и раздавил в кулаке, затем резко встал и пошёл в освежитель. — Что сегодня по расписанию? — спросил он из-за приоткрытой дверной панели, вытирая лицо, вспотевшее, пока он вытаскивал из легких растение. — Я так увлёкся чтением этой чепухи, что забыл проверить. — Практика рукопашного боя через полчаса. Но… ты уверен, что тебе стоит… — голос молодого человека звучал почти жалобно, и это злило ещё больше. — Я в порядке! — резко прервал его Траун. — Не нужно смотреть на меня как на умирающего. Я воин и не раз получал тяжелые боевые ранения, меня не убьют какие-то… как вы их назвали? — Ромашки… наверное, — Вэнто виновато отвёл глаза, но напряжение из его фигуры не исчезло. Он ссутулился, словно желая сжаться и убежать от неожиданно возникшей неприятности, чудесным образом телепортировавшись во вчерашний день, в котором он ничего не знал о том, что его сосед по комнате смертельно болен. — Я не очень хорошо знаю названия цветов. Прости, я просто… это все так неожиданно и совершенно не укладывается у меня в голове. Их взгляды снова встретились, и Траун почувствовал, как его злость отступила. Пусть он и видел в этом ещё почти мальчишке потенциал, прямо сейчас молодой человек ещё не успел вкусить битв и потерь и, конечно, боялся думать о смерти всерьёз. — Успокойтесь. Ничего не изменилось, — он подошёл и положил ладони на плечи Вэнто, немного сжимая и вынуждая опустить их. Илай тяжело вздохнул, но все же расслабился. — Ладно. Пойдём завтракать. Времени почти не осталось.

***

Поначалу тренировка проходила без происшествий. Траун чувствовал себя почти здоровым и старался не обращать внимания на иногда возникавшие в легких хрипы. Он даже почувствовал прилив сил, и все два часа занятий прошли для него приятно и даже слишком быстро. Он прекрасно знал большую часть этих боевых приемов и мог бы спокойно преподавать их сам, чем отчасти и занимался, когда ему выпадал спарринг с Вэнто, для которого эта дисциплина была единственной, где он не получал отличных отметок. Однако на исходе второго часа дышать снова стало труднее, и он начал пропускать удары. Раздражаясь на эту слабость, он стал двигаться более рвано, и в итоге оказался сбит с ног. Падение на мат было почти безболезненным для остального тела, но поражённые лёгкие словно только и ждали этого, чтобы зайтись очередным приступом. Он кашлял громко, сгибаясь пополам и почти задыхаясь. Мозгу не хватало кислорода, и Трауну потребовалось несколько минут, чтобы вернуть контроль над происходящим и приказать легким вдыхать минимальное количество воздуха, чтобы не спровоцировать кашель снова. Он смог сесть и осмотреться. Остальные кадеты столпились вокруг и напряжённо перешептывались. Траун разглядел позади них Вэнто — он смотрел взволнованно и осуждающе. — Кадет Траун, пройдемте в мой кабинет, — холодно приказала лейтенант Хиро, руководившая тренировкой. — Если вы, конечно, можете. Траун поднялся и посмотрел на Вэнто. Проследив за его взглядом, лейтенант добавила: — Один. Оставшись с ним наедине за закрытой дверью, она подала ему салфетку. Траун вытер губы — на них снова были кровавые капли, а значит, солгать о серьезности своего состояния будет непросто. — Мои извинения, мэм, — хрипло начал он, но Хиро велела ему замолчать жестом руки. — Я вижу по вашему лицу, что вы не собираетесь объяснять мне, что происходит. Поэтому перейду сразу к делу, — она опустилась за свой терминал и начала быстро на нем печатать. — Мне не нужны несчастные случаи на моих занятиях, тем более с участием такого, как вы, Траун, — продолжила она, не поднимая глаз от экрана. — Разумеется, мэм, я принимал лекарства и до сего дня… — Я не договорила, — лейтенант снова оборвала его. Ее грудь быстро поднималась и опускалась, щеки горели, в голосе сквозила смесь сильных эмоций, в которых доминировал гнев. — Вы и без того смущаете других кадетов. Я вижу, что ваш боевой опыт сравним с моим собственным, поэтому я ставлю вам зачёт досрочно и освобождаю от занятий по физической подготовке. — Это крайне нежелательно. Если я не буду оставаться в форме, мой организм… — Идите и… — она снова посмотрела на него и скривилась, брезгливо отмахнувшись, — это больше не моя проблема. Вольно, кадет. Вэнто ждал снаружи, уже одетый в верхнюю тунику, и держал тунику Трауна перекинутой через плечо. Когда тот вышел, он посмотрел на него тем же взглядом, однако осуждение из него почти исчезло. Траун взял у него из рук одежду, и они молча вышли на улицу в сторону общей столовой. — Лейтенант поставила мне зачёт и решила освободить от занятий, — заговорил он негромко, чтобы нарушить продолжавшее раздражать его молчание. Сейчас ему хотелось говорить, а не думать, потому что мысли вели исключительно к неутешительным выводам, которые он не хотел осмыслять. — О, это… — сбивчиво ответил Вэнто, — это ведь не помешает тебе закончить курс. Ты отлично дерёшься и… — Да, я знаю. Но скажите, неужели со стороны все выглядело настолько плохо? У неё на лице был самый настоящий ужас. — С чего бы это? — саркастично ответил Вэнто и нахмурил брови, после чего протянул руку к лицу Трауна и коснулся пальцами его губ. Только тут он почувствовал, что внутри него болезненно натянулся ещё один стебель, вынуждая наклониться. Скосив глаза вниз, насколько это было возможно, он увидел маленький белый цветок с желтоватой сердцевиной, зажатый между смуглых пальцев Илая, которые он не торопился разжимать. — Весь курс это видел. Пока ты ходил в кабинет Хиро, остальные меня донимали шутками о том, что ты по мне сохнешь! — последние слова молодой человек почти прошипел и выпустил цветок. Траун с тихим стоном отстранился и ощупал языком внутреннюю полость рта, с неудовольствием обнаружив ещё несколько стеблей, пока ещё не показавшихся наружу. — Как странно, что я не заметил его сразу. Что означает «сохну»? — «Ну же, Вэнто, спаси своего голубого друга волшебным поцелуем!» — эмоционально продолжал Илай, передразнивая очевидно кадета Литис или Ороби. — Ох, крайтовы выхлопы, за что мне это всё? — Ясно. Эвфемизм любви, — рассудил из его слов Траун. — Типа того. — Что ж, значит допущение того, что я могу быть влюблён, кажется нелепым не только мне. — Думаю, они видят эту ситуацию несколько под иным углом. Мы с вами совсем не подходим друг другу ни расой, ни характером, не говоря уже о том, что мы… — Ваша раса не принимает однополых отношений? — Вовсе нет, просто… вы — несгибаемый чисский воин с великой целью — и я — парень без амбиций с задворок галактики — из этого даже с вашей богатой фантазией ничего не выйдет. Потому и смешно. — И правда, — согласился Траун и тут же схватился за грудь, как от резкого удара. Замерев так, боясь сделать вдох и вызвать очередной приступ, он мог чувствовать, как тонкие стебли с неправдоподобной скоростью растут внутри, пробираясь по трахее выше и выше. Он отвернулся от Илая и зажал рот рукой, не желая, чтобы тот видел его лицо, каким бы оно ни было, когда ещё несколько цветков коснулись его языка и уперлись в верхние зубы. — Траун? — Вэнто коснулся его плеча, и по непонятной причине Траун почувствовал себя от этого ещё хуже. Усилием воли он подавил иррациональное желание оттолкнуть его и медленно повернулся к нему снова. Ему хотелось накричать на него, прогнать и остаться наедине с происходящим, чтобы не видеть и не слышать беспокойства и сочувствия в каждом его телодвижении. Но стеблям во рту становилось все теснее, и для крика все равно не хватило бы воздуха. Илай осторожно взял ладонь, которой Траун зажимал рот, и отодвинул вниз. Теперь уже сразу шесть стеблей с распустившимися на них цветами выглядывали из приоткрытых губ. Илай, увидев это, лишь сглотнул и тихо произнёс: — Если вы и правда так умрете, я больше никогда не смогу спокойно смотреть на цветы.

***

Весь обеденный перерыв Трауну пришлось провести в освежителе, медленно извлекая из себя разросшийся букет ромашек. Дышать стало намного легче, хотя в груди теперь сильно саднило на месте вырванных корней. Избавившись от последнего крупного цветка — несомненно там, в глубине, побегов было намного больше — он осторожно вдохнул полной грудью. За короткий срок он успел истосковаться по этому ощущению и с ужасом думал о том, что в любой момент оно могло исчезнуть снова. Он позволил себе немного посидеть под струями воды, пока никто, включая Илая, не мог сбить его с мыслей. Болезнь развивалась слишком быстро. Неправдоподобно быстро. Ни одни цветы, о которых он читал, не росли с такой скоростью, а значит, происходящее было связано с силами, идущими вразрез с привычной логикой и физикой. Он снова подумал о джедаях и накрыл лицо ладонью. Император уверял, что Орден был уничтожен, однако таинственная Сила, очевидно, проявлялась далеко не только в суперспособностях отдельно взятых разумных, но и во множестве других аномальных явлений по всей галактике, которые никто не торопился изучать. Он снова глубоко вздохнул. Такой, как он, лишенный связи с Силой, точно не мог ничего сделать сам, а за несуществованием Ордена обратиться с подобной проблемой было практически не к кому. Но все же он пока верил, что мог найти способ исцелиться при достаточно усердных поисках. В конце концов, ведь он заболел по ошибке. Или по злому замыслу кого-то, кого он пока не мог подозревать. — «Ну же, Вэнто, спаси своего голубого друга волшебным поцелуем!» — повторил голос Илая в его памяти. Быстрее, чем он успел одернуть себя, он представил, как губы молодого человека — он всегда думал, что они, должно быть, очень мягкие и приятно прохладные — прикасаются к его губам. Траун шлёпнул себя по щекам и тряхнул головой. — «Из этого даже с вашей богатой фантазией ничего не выйдет», — услужливо напомнил всё тот же голос. — Вы недооцениваете мою фантазию, Илай, — мысленно ответил он ему и улыбнулся. Картина невозможного поцелуя никак не шла из головы, и он позволил ей продолжиться, убегая от ужасающей реальности последних суток. Его мысли были быстрыми и скоро перетекли к страстным объятиям и прикосновениям с обеих сторон. Траун закусил губу, представляя, как стаскивает с юного кадета брюки и вжимает в кровать, ложась целиком сверху на его тело, ставшее почти таким же горячим, как у него самого. Тут же он представил, как делает то же с ним прямо в этом душе, и его рука сама потянулась к низу живота и нащупала показавшийся член. Образы всевозможных ситуаций, в которых он мог бы овладеть молодым кадетом, быстро сменяли друг друга, и ему хватило трёх минут, чтобы кончить и на несколько коротких приятных мгновений забыть о том, что неподвластная науке болезнь могла в любой момент разорвать его изнутри. Его вернул к реальности стук в дверь освежителя. Не дождавшись ответа, нетерпеливый стучавший открыл ее и заглянул внутрь. — Траун! — Илай всунулся почти наполовину и уставился на расслаблено сидевшего на полу соседа по комнате. Очевидно не сразу поняв, что происходит, он вбежал прямо в одежде под струи воды, сел рядом и схватил его за плечи. — Ты в порядке? На секунду Трауном овладело почти неодолимое желание поцеловать эти губы, бывшие сейчас так близко, по-настоящему, поставив в разбушевавшихся эротических фантазиях красивую точку. — Я бы сказал, я чувствую себя намного лучше, чем час назад, — он заставил себя отвести взгляд от его лица, и в его поле зрения попали брошенные на полу цветы, напоминая о том, что его приятное забытьё не может продлиться долго. — Не знаю, как надолго, но я снова могу дышать. — О, господи, ты что, дрочил? — Траун снова посмотрел на Илая и, проследив за его взглядом, осознал, что тот уставился на член, который он продолжал некрепко сжимать в ладони. — Что такое «дрочил»? — Э-э-э… нет, я лучше не буду учить тебя таким словам, это… — Ты имел в виду, что я немного расслабился? — Да, пожалуй это актуальная трактовка. Черт, это неловко. Я подумал, что ты… мог потерять сознание от гипоксии или ещё что. — Что ж, теперь вам придётся переодеться. — Да, верно. Но сначала… я принес тебе поесть. — Точно, я же пропустил обед. Спасибо. Он вышел из освежителя, намотав на бёдра полотенце, и нашёл на столе упаковку с пайком, заботливо принесенную Вэнто. Впервые за последние дни он ел с аппетитом, хотя вкус человеческой еды все ещё казался ему ужасным. Илай чуть задержался, чтобы вытереться, и скоро тоже появился в комнате. На нем было надето лишь нижнее белье, волосы были мокрыми и взъерошенными, а на коже блестела влага, и Траун не мог отделаться от мысли, что после секса он, должно быть, выглядел также. Только лицо его прямо сейчас было слишком мрачным. — А о ком ты думаешь, когда… расслабляешься? — Я делаю это нечасто, и это очень непредсказуемый процесс. Воин иногда должен давать организму разрядку. — Признавайся, ты думал о лейтенанте Хиро? — Что? Нет, она… совсем не мой тип. Слишком узкие плечи и… эти пухлые щеки. Нет. Даже если представить, что у неё синяя кожа… нет, — сказал он и по инерции представил, что коричневые оттенки в коже Илая Вэнто сменились на оттенки голубого. Он снова заставил себя отвернуться, заслонившись ладонью от продолжавшего волновать его образа. — Однако ты выглядишь смущённым. — Если вы полагаете, что эротические фантазии в моем случае имеют отношение к влюбленности, поспешу вас разубедить. Я знал не одну женщину, но все эти связи носили исключительно практический обоюдовыгодный характер. Секс — это физиологический процесс, имеющий мало общего с чувственной привязанностью, которую принято называть любовью. — И все же. Я бы не стал отметать подобную возможность. Если допустить, что вы невзаимно влюблены в лейтенанта Хиро, то вполне логично, что в ее присутствии ваше состояние резко стало хуже. — Хиро безразлична мне как личность. Она неплохой преподаватель для уровня местных кадетов. То же я могу сказать и об остальных в Академии. Единственный, чье присутствие здесь важно для меня, это вы, и я сделал все от меня зависящее, чтобы нас не разлучили до того, как я сочту это уместным. — То есть получается, что ты… — медленно проговорил Илай, показав пальцем себе на грудь. — Ценю ваши навыки как переводчика и как будущего офицера Имперского Флота, а также нахожу вас достаточно привлекательным, чтобы расслабиться. — Нет, серьёзно, ты… — Я не ощущаю к вам романтической привязанности, кадет Вэнто, можете быть спо… — он прервался, снова почувствовав болезненное движение в легких. — Нет, нет, только не снова! — взмолился он в иррациональном порыве и наклонился лицом к столу, заходясь в новом приступе. Когда он прошёл, Траун нащупал на губах свежее соцветие и молча ушёл обратно в душ под невыносимо жалобным взглядом Илая.

***

Приступы все также оставались непредсказуемыми. Иногда, вытащив пару цветков с утра, Траун проводил весь следующий день без происшествий. Иногда же, напротив, как в случае с тренировкой у лейтенанта Хиро, очередной приступ настигал его посреди занятий, которые ему приходилось досиживать с торчащими изо рта ромашками. Остальные кадеты поначалу посмеивались, но скоро затихли, старательно делая вид, что его здесь не было. С каждым разом приступы становились все тяжелее, а сам Траун ни насколько не продвинулся в поисках лечения. Не продвинулся и Илай, как и другие, упорно призывавший его разобраться в своих чувствах, от разговоров о которых все словно только становилось хуже. Безысходность угнетала, и Траун все чаще начинал ловить себя на том, что поддаётся панике и унынию, и даже не пытался контролировать это, оставаясь наедине с собой. Он умирал, и все его планы шли крахом, как каменный дом, рушащийся от пронзивших его фундамент древесных корней. Спустя неделю на связь с ним вышла доктор Клио, унаследовавшая практику от исследователя, в статье которого он ранее нашёл подробное описание хода болезни. Траун уже не питал больших надежд на то, что этот разговор что-то даст, но посчитал необходимым хотя бы попытаться. Все же эта болезнь была редкой, и его данные могли оказаться ценным дополнением для тех, кто будет после. Над голопроектором, встроенным в его пад, возникла фигура мон-каламари, от которой даже через разделявшие их парсеки веяло жизнерадостностью. — Здравствуйте, Митт’рау’нуродо. Простите, что увидела ваш запрос так поздно. Вы хотели сообщить о случае болезни ханахаки? — Хана… ах да, — Траун вспомнил, что это альтернативное название, бытующее больше во Внешнем Кольце, несколько раз упоминалось в статье. — Да, верно. А также я надеялся задать несколько уточняющих вопросов. — Больной ещё жив? — Да, это я. — О. И как давно вы больны? — Уже третья неделя. Большие глаза мон-каламари недоверчиво сузились. — Вы уверены? Я не вижу на вас ни одного… симптома. — Я устраняю их ежедневно, чтобы они не мешали моей повседневной деятельности. Однако я изучил описание остальных случаев и осознаю, что со временем болезнь затронет не только дыхательные пути. Поэтому я продолжаю искать способы предотвратить или хотя бы отсрочить наступление этого момента. — А у вас… сильная воля, — протянула доктор Клио, многозначительно кивнув. — Если вы читали статью доктора Алкефа, вы знаете, что исцеление возможно только в одном случае. Я точно знаю это, так как именно я была той пациенткой. — Я был бы признателен, если бы вы рассказали мне об этом. Как это произошло? — Что ж, я была влюблена и долго не могла этого признать. В студентку наутоланку, намного младше меня. Это было неприемлемо, и я не допускала даже мыслей о подобном, но болезнь заставила меня пересмотреть свои взгляды. Естественно, я не говорила ей об этом и просто приняла свою участь, позволив доктору Алкефу проводить на мне любые тесты. А потом, когда я отменила все лекции и настроилась умирать, она пришла ко мне в палату и… как только она сказала, что любит меня, я поняла, что снова могу дышать. И, как ни удивительно, с тех пор мы вместе, хотя нам и приходится часто расставаться, и счастливы быть друг у друга. — Как романтично, — Траун хмыкнул. Мон-каламари и наутоланка представлялись странной парой, но все же не невозможной. — А что делать, если я заболел по ошибке? — Ошибки быть не может. Условием развития болезни ханахаки всегда является наличие сильной влюбленности. Иногда оно усугубляется ревностью, холодностью объекта любви или попытками отрицать собственные чувства. — Но я не могу быть влюблён, — раздраженно повторил Траун и стиснул зубы, чувствуя подступающий приступ. — Это невозможно, — хрипло добавил он, прежде чем кашель окончательно лишил его способности говорить. — Особенно, если вы говорите это вслух, — доктор Клио покачала головой, и даже в ее совершенно инопланетной мимике Траун распознал сочувствие. Он раздражённо потянулся к кнопке разрыва связи, но приступ снова заставил его согнуться пополам и держаться обеими руками за край стола, чтобы не упасть на пол. Однако почти тут же он поспешил зажать рукой рот, чувствуя, как новые и новые бутоны вжимаются в верхнее нёбо. — И происходящее прямо сейчас только подтверждает, что так и есть. Я не могу знать о причинах вашего столь упрямого отрицания, но, прежде чем вы сочтете наш диалог совершенно бесполезным, я поделюсь наблюдением, о котором доктор Алкеф не писал. Эта болезнь… восприимчива к нашим мыслям и словам. Например, когда пациенты не желали слышать, как их возлюбленные говорят с кем-то другим, цветы наиболее активно поражали их уши, а если им приходилось видеть, как их возлюбленные счастливы с кем-то другим, первыми страдали глаза. С вами все очевидно. Вы подсознательно ненавидите себя за то, что не даёте вашей любви даже шанса, и постоянно повторяете, что её нет, поэтому болезнь пытается заставить вас замолчать. Он отнял руку от рта, намереваясь возразить ей, но словно в подтверждение ее слов гибкие стебли опутали его язык и не давали издать ни одного внятного звука. С его губ сорвались несколько протяжных хриплых стонов, и он прекратил попытки. — Я представляю, как вы себя чувствуете, и понимаю, как сильно вас ранит мое сострадание, — продолжила мон-каламари. — Таким, как вы, трудно признавать свои слабости. Однако если вы хотите выиграть этот бой, вы должны разобраться в себе. Кто знает, может быть вам повезёт так же, как мне. А ещё, я была бы признательна, если бы вы продолжили сообщать мне о своём прогрессе. Возможно, ваш случай существенно дополнит исследование — мы ещё никогда не наблюдали столь стойкий организм. Доктор Клио прервала связь. Траун медленно осторожно вздохнул и накрыл лицо ладонями. Однако он тут же одернул их, почувствовав прикосновение чего-то колючего. Он взглянул на своё запястье, и увидел острый край нераскрытого бутона, прорезающегося через кожу, приподнимаясь над одной из выступающих вен. В нижней его части нежная зелень была покрыта бордовыми каплями. Он зажмурился, надеясь, что это наваждение, затем сбросил с себя тунику и снова посмотрел на свои руки. Надежда не оправдалась — помимо увиденного на запястье, он насчитал ещё шесть цветков, прорезающихся через маленькие ранки, и один из них уже почти распустился. Тяжело вздохнув и ещё несколько раз короткими периодами прокашлявшись, он заставил себя пойти в освежитель. Вэнто ещё не вернулся с тренировки у лейтенанта Хиро, и Траун совсем не хотел, чтобы молодой человек застал его подавленным. И без этого он не мог перестать чувствовать свою вину за то, что сосед по комнате теперь был вынужден каждый день наблюдать то, как болезнь медленно убивает его. Утешало лишь то, что в случае смерти Трауна Илаю больше не нужно будет исполнять обязанности его переводчика и он сможет вернуться домой и жить той жизнью, которой всегда хотел.

***

Трауну снилось светлое небо незнакомой планеты. Он лежал и не мог пошевелиться из-за сотен тонких стеблей, проросших сквозь него, опутавших его изнутри и снаружи, пришив к земле посреди широкого луга. Ромашки были повсюду, и их тонкие белые лепестки словно светились на солнце так, что он мог видеть только их — и небо. — Мама-мама, смотри! — раздался неподалёку звонкий детский голос, и чья-то рука чуть отодвинула цветочную завесу над его головой. Траун легко узнал в ребёнке Илая — таким он представлял его, когда визуализировал, как тот внимал легендам, которые рассказывали в его семье. — Это же чисс! — Не надо его трогать, сынок. — Кажется, ему очень больно, — глаза Илая, большие и тёплые, снова смотрели на него с грустью и сочувствием, но Траун уже не испытывал раздражения. Не чувствуя больше ни сил, ни возможностей для борьбы, он был готов принять эти чувства, пусть и считал их чем-то бесполезным и неприемлемым для воина. Руки ребёнка легли на его щеки. Мягкие. Прохладные. — Мы можем ему помочь? — Он в порядке, — непринуждённым тоном ответила остававшаяся вне поле зрения миссис Вэнто. — Чиссы всегда расцветают весной. Зимой цветы завянут, и он снова станет обычным. Так в легенде сказано. Идём. — Но я хочу остаться, — теперь голос Илая, как и он сам, снова стали такими, какими Траун знал их сейчас. — Я не смогу спокойно спать, зная, что он лежит здесь совсем один, — с этими словами он лег на траву. Рука человека, осторожно проскользнув меж множества стеблей, легла на пояс чисса, а после, чуть подвинувшись, он положил голову ему на плечо. Цветы вдруг зашевелились и потянулись ввысь, опутывая тело Илая. Тот не сопротивлялся, продолжая неподвижно лежать со счастливой улыбкой на лице, пока стебли один за другим пронзали его насквозь, намертво пришивая к земле. Траун попытался закричать, чтобы предупредить его, но не мог издать ни звука. О том, чтобы оттолкнуть его, тоже не было и речи. Он мог лишь смотреть, как тело человека утопает в белых цветах, становясь с ним единым целым. — Нет, Илай, не делай этого, — воскликнул он, проснувшись, и прокашлялся. В комнате было темно и тихо. Он облегченно выдохнул, нащупав во рту только два цветка. Те несколько, что успели вырасти на его теле, пока оставались достаточно мелкими, чтобы без труда прятать их под одеждой. Однако кое-что было неправильно. Вэнто действительно спал у него на плече, положив руку ему на грудь. Почувствовав движение, он недовольно что-то промычал во сне и чуть поменял положение. Траун взял его за предплечье и легонько встряхнул. — Кадет Вэнто, — позвал он. Он пытался говорить громко и строго, но отекшие голосовые связки превратили его голос в жалкий свистящий шёпот, а короткие приступы кашля делали речь неровной и спотыкающийся. — М-м… — Кадет Вэнто, прос… проснитесь! — Ох, Крифф, ещё же такая рань… — человек неохотно отстранился и протер глаза. — О. Траун. Черт. Прости, я должен был подумать как… — Почему вы… в моей постели? — Вы разбудили меня своим кашлем и не замолкали, пока я не спустился, и… — даже в темноте, освещённое лишь тусклым светом глаз Трауна, его лицо выглядело смущенным. — Мать в детстве так меня успокаивала. И это сработало. — Вот как. Простите что… побеспокоил вас, — Траун провел ладонью по саднящему горлу, которое так и не восстановилось после последнего извлечения растений. Способность организма к регенерации постепенно истощалась, и терпеть боль становилось все труднее. — Моя первая трактовка оказалась неадекватной… из-за образов сна. — Что вам приснилось? — Не самые приятные вещи. — А что там делал я? — Всякие глупости. Говорили с матерью о том… что чиссы цветут… каждую весну, — сказал Траун и сипло рассмеялся. — Жуть. Нет, подобных легенд я никогда не слышал. — Жаль. В подобных… сказках всяко больше смысла, чем в моей… влюбленности, — он рефлекторно почесал шею и тут же убрал руку, наткнувшись на покрывавшее её цветочное поле. Он мог лишь надеяться, что в темноте Илай не мог видеть ничего, кроме его глаз. — А вы… так и не выяснили, в кого же так сильно влюбились? Траун хотел было снова возразить, но остановил себя — если доктор Клио была права, это непременно вызвало бы ещё один приступ, а прямо сейчас он чувствовал себя слишком плохо, чтобы спорить с болезнью, убежденной в его чувствах. Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. — Простите, я… это совсем не мое дело, — добавил Илай и огорчённо выдохнул. — Это вы простите меня, кадет Вэнто. Я втянул вас в это, а теперь не могу… дойти до конца и мешаю вам… сосредоточиться на учебе. Я… сломал вашу жизнь, а теперь тяну на дно. — Эй, не говори так, — Илай взял его за руку и чуть дёрнулся, когда в его ладонь уперлись несколько проросших на запястье Трауна ромашек. Дёрнулся, но руки не убрал. — Пусть ты и перевернул все с ног на голову, я рад, что мы встретились. Ты… такой умный и сильный и всегда так поддерживаешь меня, что я даже начинаю думать, что и сам могу что-то… кроме идеального ведения флотской бухгалтерии. — Я рад знать, что был… не совсем бесполезен. Хотя это и не соизмеримо с тем, как много я собирался сделать. — Даже не думай. Ты обещал мне, что не умрешь из-за каких-то ромашек. — Я… преступно переоценил… свои возможности.

***

В тот день ещё сразу трое преподавателей последовали примеру лейтенанта Хиро, и последний из них — сердитый майор штурмовых войск в отставке, отвечавший за освоение основных видов вооружений рядового имперского офицера — практически приволок Трауна в медцентр, осыпав не успевший ничего возразить персонал крепкими ругательствами на общегале. Чисс почти не понимал его речь, но по лицам медсестёр видел, что этот набор слов был весьма угрожающим. Сам он даже не пытался извиняться — его окончательно пропавший голос все равно не был сейчас способен перекричать разъяренного старого солдата. — Ранкор меня дери, я посшибаю вам головы, если вы не вернёте его в строй! Этот синий урод — лучшее, что случалось со мной в этой Академии богатеньких безруких олухов! А теперь он не может собрать бластерную винтовку из-за того, что у него на ладонях лук поспел! — Сэр, его заболевание не… — начал подоспевший на суматоху доктор Эйгис. — Да мне плевать! Вытащите из него это дерьмо! — майор гневно ткнул пальцем меж бровей врача, затем тряхнул Трауна за плечо. — Держись, кадет. Майор Виллард с тобой! — Сделаю все, что в моих силах, сэр, — почти неслышно ответил Траун и закашлялся, опершись рукой на то, до чего смог дотянуться. Это оказалась тележка с оборудованием, которая почти тут же покатилась под его весом. Не успев среагировать, он оступился и упал лицом на пол, и от удара приступ усилился. Несколько пар рук, живых и механических, перевернули его, подняли и переложили на мягкую кровать. Он почувствовал укол в шею, и спазмы постепенно сошли на нет. По телу разлилась слабость, однако с этой слабостью пришла почти полная нечувствительность к боли. Затем словно между делом ему в горло продели дыхательную трубку, и почти забывшие, как нормально дышать, лёгкие расправились и наполнились воздухом. Даже сквозь обезболивающее Траун чувствовал, как цветы шевелились внутри и мешали дыханию, но рефлекс выкашлять инородное тело временно отключился, позволив хотя бы ненадолго спастись от сводившей с ума гипоксии. — Вижу, кадет, вы все-таки не стали жаловаться Императору? — доктор Эйгис стал рядом с кроватью, подняв перед глазами медицинскую карту Трауна и внося в неё результаты исследований сделанных только что. Его губы были сжаты. — Да, вы очень сильны, раз протянули так долго. Но теперь ваш недуг известен всей Академии и вы при всём желании не можете продолжить обучение, — он отложил пад и завёл руки за спину. — По протоколу я должен отправить вас домой к семье, но… насколько мне известно дома у вас нет, — он сделал паузу. — Ладно. Отдохните немного. Траун недовольно прищурился из-за невозможности ответить. Тело не слушалось его, но разум впервые за последние дни был ясен. И прямо сейчас перед его мысленным взором проплывали картины, которые он успел просмотреть в процессе поисков исцеления. Однако сейчас, когда он почти не чувствовал боли, в его памяти чаще возникали не реальные кадры, а художественные воплощения этой странной болезни. Заросшие цветами тела выглядели жутко и красиво одновременно, и в каждом произведении художник ярко отобразил не только внешнее, но и внутреннее, вложив в буйство растительности все оттенки выражаемых ими чувств. Он представил, каким могли бы изобразить его, но так и не смог остановиться ни на чем конкретном. В одном он был уверен — на таком полотне он красиво смотрелся бы в белом, нарисованном так, что неясно было бы, где кончалась одежда и начинались цветы. Но рисовать его было некому, и это было прискорбно. За эти недели он часто задавался вопросом, почему на нем росли именно ромашки. В искусстве людей подобные цветы ассоциировались с невинностью, искренностью и чистотой — качествами, которых Траун никогда себе не приписывал. Он вообще нечасто встречал их на своём жизненном пути, и, как правило, подобные личности находили его слишком жестоким. Его мысли снова невольно пришли к Илаю Вэнто — молодой человек был неидеален, но по-своему чист и невинен и всегда искренен во всех своих проявлениях. Он просто неспособен был лгать или утаивать — его лицо отражало каждую его мысль так, что по нему можно было читать все, что он собирался сказать. А также он явно не хотел походить на тех, кто отравлял их пребывание в Академии, и потому старался всегда поступать честно, даже когда это значило неминуемые последствия. Траун вяло потеребил один из цветков между пальцев за невозможностью делать что-то еще. Эффект обезболивающего проходил, и к нему начинали возвращаться ощущения зуда под кожей и тяжести в груди. Но вместе с ними постепенно вернулась и подвижность, и, заметив это, приставленный к нему меддроид помог ему освободиться от кислородной трубки. Траун осторожно вдохнул — кашель пока не возвращался. — Я полагаю, вы бы и сами не хотели провести здесь последние часы своей жизни, кадет Траун, — доктор Эйгис снова вошёл к нему, почти равнодушно наблюдая за тем, как его пациент садится на койке с явным намерением уйти. — А вам действительно остались часы. Цветы добрались до сердца, так что в течение ближайших суток оно остановится. Я предлагаю вам вернуться в свои апартаменты и принять это, — он протянул ему закрытую пробирку с небольшим количеством темного вещества на дне. — Позволит умереть без боли. Не уроните. Это нелегально. — Мне это не нужно. — Вы хотите, чтобы ваш возлюбленный смотрел, как вы корчитесь в агонии? Траун протестующе поднял ладонь. — Сегодня много дополнительных семинаров. Он ещё долго не придёт с занятий. — Попался, — доктор Эйгис спрятал пробирку в карман и захихикал. Все же жестокие розыгрыши оказались ему не чужды. — Как остроумно и профессионально, — апатично прокомментировал Траун и покинул медцентр. План дойти до апартаментов и уединиться там, проводя последние часы жизни слушая музыку, разглядывая произведения искусства и представляя себя одним из них, провалился — по неизвестным причинам Илай Вэнто изменил себе и сбежал с последних двух семинаров. Они встретились неподалёку от медцентра — юный кадет в спешке чуть не врезался в Трауна, но вовремя затормозил. — Кадет Вэнто… что вы здесь делаете? — Майор Виллард вернулся с таким лицом, что я понял, что он увидел некоторое дерьмо, пока вы были в медцентре. И… я испугался, что вечером вернусь и найду твой труп или даже вовсе не смогу тебя снова увидеть, и… боже, как я рад, что ты жив, — Илай не удержался и обнял его, но смог сделать это так аккуратно, что не спровоцировал нового приступа. — А такой хороший был план… — Что… ты… действительно собрался умирать? — Мне было бы… намного спокойнее, если бы я мог не травмировать вас… этим зрелищем. Неизвестно, как долго… это продлится и насколько… болезненно это будет. Принимать смерть с достоинством и не обременяя других это… лучший исход для чисского воина. — Я никуда не уйду, — твёрдо сказал Вэнто с акцентом на каждом слове и взял Трауна за руки, которые было не так просто найти за десятками маленьких цветков. — Если таков ваш выбор. Но я бы не хотел, — Траун поджал губы и отвернулся. Тут же левую сторону лица пронзила резкая боль, вынудившая его опереться о ближайшую стену и зажмуриться. Он закричал, рефлекторно накрывая ее рукой, но с выдохом из горла выходил лишь свист, а десятки ромашек, выросшие на ладони, не давали даже коснуться кожи. Когда он попытался приоткрыть глаза, из одной из глазниц, огибая воспалившееся глазное яблоко, выскользнул бутон и тут же распустился, устроившись на скуле. Несколько слёз тут же сбежали по щеке, и Траун поспешил стереть их рукавом, заодно закрываясь им от пристального взгляда Илая, смесь эмоций в котором сейчас он не мог прочитать. — Я бы не хотел, чтобы на меня смотрела вся Академия.

***

Оказавшись в комнате, Траун взял пад и опустился на кровать, как и планировал до этого. Илай сел рядом на краю и продолжал смотреть на него, сохраняя неловкое молчание. Это раздражало, и Траун старался игнорировать его, как мог, но сохранять спокойствие в его присутствии было сложно как никогда. Кроме того, он не видел, но чувствовал, как тот напрягался от его каждого, даже секундного, приступа кашля. Но он все равно не смог бы сосредоточиться, даже если бы настойчивый человек не решил остаться рядом — боль в глазу была слишком сильной, и симметрично отражалась во втором, поэтому ни читать, ни воспринимать изображения он был теперь неспособен. Он отложил пад и придвинул его к Вэнто. — Можешь сделать… несколько снимков? — Ч…что? — Снимков, — повторил Траун и жестом руки обвёл себя. — Наверное, это выглядит очень красиво. — О чем ты? Это… это же ужасно! — почти простонал Илай, хмурясь и протестующе мотая головой. — Да, но… если забыть о том, как мне больно, эти цветы… смотрятся на моей коже как маленькие облака. К тому же я обещал доктору Клио… сообщать о моем прогрессе. Илай несколько раз сглотнул, но все же взял пад. Неуклюже поднявшись на ноги, он делал снимки со всех ракурсов, которые счёл достаточно информативными, пока пад не выпал из его трясущихся рук. После этого он окончательно потерял над собой контроль и упал на колени, дрожа от переизбытка эмоций. — Это неправильно. Это я должен быть болен, а не ты. Ты столько всего должен был сделать, а я… Вселенная ничего бы не потеряла, если бы такой, как я, исчез. Никому нет дела до того, жив я или нет, даже моей семье… а вы — протеже самого Императора! — Не думаю, что он будет огорчён. И… вы несправедливы к себе. Меня бы точно расстроила… ваша смерть. Особенно… столь нелепая и бессмысленная, — Траун протянул руку и, стараясь как можно меньше задевать лицо Илая цветами, вытер кончиком большого пальца выступившие на его глазах слезы. — Я хотел бы попросить вас кое о чем, кадет Вэнто. — Я сделаю все, что в моих скромных силах. — Когда я умру… положи меня вот так, — Траун сложил руки на груди и чуть запрокинул голову. Затем, чуть прокашлявшись, продолжил. — Я не хочу, чтобы мое тело окоченело… в какой-то неэстетичной позе. Да, и… потом помести меня в лёд. Только не карбонит, а именно лёд. Это должна быть… очень чистая вода. Потом… нужно будет найти правильный свет… — Траун, что ты несёшь, это же… — Искусство. Да, немного экстравагантное, но я… праворожденный сын правящей семьи, которая подходит к похоронам… с большим пиететом. Жаль, я одет в эту нелепую униформу, здесь был бы более уместно что-то… абсолютно белое. Мне следовало предусмотреть это раньше. — Ты бредишь, — Илай снова помотал головой. — Но я все сделаю. Если ты так хочешь… — Пожалуй, это единственное, чего я… сейчас… способен желать. Помимо того, чтобы все наконец произошло. Хотя… возможно, я знаю один способ поскорее закончить эту сказку, — он повернул голову, решив в последний раз взглянуть в большие глаза молодого человека. Прямо сейчас они раскраснелись и опухли от слез, как и все его лицо, но юный кадет все ещё казался очаровательным. Траун улыбнулся уголками губ и прошептал: — Прощайте, Илай Вэнто. Я… никогда… не любил вас. В ту же секунду он почувствовал, что каждый побег внутри него начал расти, вырываясь из-под кожи все более длинными стеблями. Он больше не мог вдохнуть — в легких больше не осталось места для воздуха, и белым цветам, показавшимся из его приоткрытых губ, не было числа. Одинокая ромашка, торчавшая из глазницы, тоже потянулась вверх, и ее стебель разветвился, пуская новые бутоны. Кровь перестала бежать по венам, и по телу разлился холод. Его разум ускользал, отделяясь от слишком сильной боли. Где-то на периферии восприятия Траун слышал отчаянный крик Илая, отказывавшегося принимать происходящее. — Это несправедливо! Это должно происходить со мной, ведь это я в тебя влюбился! — сказал он, и в это мгновение весь мир словно замер. Рука человека отодвинула цветы, распустившиеся на губах чисса. Траун почувствовал прикосновение, мягкое и прохладное. Илай целовал его, и прямо сейчас это было реальностью, в которую он захотел вернуться. И он вернулся, обняв его почти одеревеневшими руками, и ответил на поцелуй. Цветы, секунды назад разрывавшие его на части, вдруг словно начали растворяться. Траун снова закашлялся, но теперь ощущение было совсем иным. Он перегнулся через борт кровати, и цветы легко выскользнули у него изо рта, словно были жидкими, и скоро он почувствовал, что его лёгкие снова могут расправиться без боли, словно что-то волшебным образом вылечило его истерзанные бронхи. Он выпрямился, сидя на кровати, и провел ладонью по груди, не веря в столь неожиданное облегчение. — Траун? Ты… — робко начал Илай, но запнулся, очевидно теряясь в выборе формулировки. — Я больше не умираю, — ответил он и с удивлением отметил, что к нему вернулся голос. — Это… — он посмотрел на свои руки — цветы опадали с его кожи, оставляя после себя лишь небольшие ранки, которые затягивались почти на глазах, — невозможно. Я не знаю как, но ты меня спас. — Так значит все это время ты… — Илай снова запнулся, но на этот раз Траун дал ему закончить. — Ты просто… лгал? — Да. Себе и окружающим, — подтвердил он и осторожно вынул цветок, все ещё висевший в глазнице. Зажмурившись и проморгавшись, он посмотрел на Илая, и не мог не признать внутри себя, что был рад видеть его здесь и сейчас. — Любовь делает воина уязвимым, поэтому я никогда не допускал ее наличия в своей жизни, но, похоже, теперь отрицать не имеет смысла. Мне не нужен был переводчик. Мне просто хотелось, чтобы вы были рядом, и я не задумывался о причинах этого. — А чиссы всегда добиваются желаемого. — Или умирают при попытке, — Траун не удержался от улыбки. — Тебе обязательно быть таким ужасным? Ты только что чуть не умер! — Илай негодовал, но между тем в его голосе явно слышалось облегчение, а глаза блестели от слез радости. Позволив себе некоторое время просто смотреть на него, Траун не мог не улыбнуться ещё шире. Там, где совсем недавно его разум был охвачен агонией, теперь разливалась мягкая эйфория. — Думаю, мне надо принять душ. Я весь в поту и… — он осторожно расстегнул форменную тунику, под которой на нем все ещё было много цветов, отпавших и размазавшихся по коже. — Я пойду с тобой. Ты в шоке и… вдруг тебе снова станет хуже? — Если вы настаиваете. Однако буду честен, кажется, я никогда не чувствовал себя настолько хорошо.