Обряд

      На неприбранной кровати аккуратно лежало новое неношеное платье. Оно было из пурпурного атласа, имело широкий подол и длинные рукава, расшитые позолоченной каймой и жемчугом. Это сестринский подарок, что всегда бережно хранился на самой верхней полке шкафа подальше от чужих глаз. Ещё был сделан пышный венок из различных ярких цветов — так обязывает древний колдовской обычай.       Но как только робкие солнечные лучи проникли в пропитавшуюся опиумом и жжёными травами комнату, платье отправилось обратно в шкаф, а венок, не выдержав давления от дрожащих рук, сломался и безвозвратно улетел в распахнутое окно. Затем раздался крик. Тихий, очень тихий. Никто в борделе ничего не услышал и не заметил, как и пролитые на пол слёзы его владелицы.

***

      Уэст понимает, что присутствовать на прощальной церемонии необходимо и нужно — верховный статус обязывает. Однако смириться с данным фактом для неё сложно и больно. Ведь в памяти до сих пор свежи строгие любящие глаза, еле заметная улыбка в уголках алых губ и свежий ветерок, пахнущий лавандой. Сейчас ничего из этого больше нет, но зато осталось тело, которое спокойно, неподвижно лежит на погребальном алтаре и повсюду разносит запах умирающего волшебства.       Запоминать подобную картину страшно — до надрывной хрипоты в голосе. Поэтому Уэст принимает очередную порцию опиума, дабы затуманить на время беспокойный разум и утихомирить разбитое сердце. А после она наносит на лицо письмена скорби при помощи сажи и надевает чёрное платье — более подходящий образ для нынешнего события. Теперь она готова увидеться в последний раз.       Глинда недовольна таким внешним видом и хмурит седые брови. Можно не изучать тщательно её кристально-холодное сознание, и так прекрасно видно в блёклых глазах желание убить за наплевательское отношение к традициям и внесение смуты среди простых горожан. Но когда старческие упрёки вообще доходили до ушей? Никогда, и во время церемонии они будут также проигнорированы, а сама старшая нагло откинута в сторону.       С Уэст действительно сложно ужиться. Даже их Великая Мать с трудом выдерживала несносный характер своей обожаемой любимицы. И только милосердная и суровая Хозяйка Восточного леса в трудную минуту протянула ей руку, а потом, незаметно для обоих, навсегда притянула к себе. Только милая-милая сестра любила её по-настоящему, поэтому она имеет полное право попрощаться с ней по-своему.       Напряжённый воздух рассекают отточенные резкие движения, которые Уэст репетировала всю бессонную ночь перед разбитым зеркалом. Танец призывает тучи — те сгущаются, чернеют и гоняют со всей силой свистящий ветер по всему храму в знак понимания и тоски по своей погибшей госпоже. А бедные фрейлины Глинды бьются в ужасной агонии — через них проходят вся боль и грусть, одолевающие Уэст. Всё это посвящено дорогой сестре, никто и никогда более не будет достоин такой почести.

***

      Уэст сама уже и не помнит, как после окончания похорон оказалась в родном борделе. Не помнит, как дошла до кровати и проспала на ней целый день. Не помнит, как в её руках чудным образом оказались вороньи перья из воротника сестры. Зато она прекрасно помнит, как безудержно их целовала и слёзно просила все существующие в мире силы об одной неосуществимой просьбе.

Она тоже её любила.

Однако это уже ничего не изменит.