Как много девушек хороших...

      С утра сын летал по дому, что-то напевая и бросая на меня настороженные взгляды, как кот, который наворачивает круги вокруг тапка в присутствии хозяина.       — Ну, молодой человек, — поинтересовалась я. — И что же вам так нестерпимо зудит в области промежности ушей?       — Мам…       — Последний раз такой умильный взгляд я видела, когда ты с искусством цыганского табора выманил у меня все отложенные деньги на какую-то супер-пупер приставку.       Сын догадался изобразить виноватый вид в ответ на мой негодующий. Благоразумно не напоминая, кто потом эту «соньку» оккупировал для «Мортал Комбата», а кто бегал вокруг и ныл.       — Мам…       — Я тебе уже семнадцать лет как мам, еще девятнадцать мать. Что тебе надобно, отпрыск?       — Мам, ко мне сегодня придет моя девушка к шести часам. Ты не могла бы…. Ну…       Я покивала.       — Все понятно. Выгоняешь родную мать на улицу. Все. Звоню Паше…       Сын засиял, чмокнул меня в щеку и помчался за пылесосом, драить квартиру. Я почесала щеку.       — Побрейся, уродище!       Это не обзывательство, между прочим. Уродилось у меня на славу это дите. И нам вполне нормально было вдвоем, ибо счастливый папаша свинтил в дали дальние, едва завидев проявляющуюся вторую полоску. Я почесала в затылке, снова посмотрела на тест. И пошла звонить своему приятелю Пашке, как раз вернувшемуся из армии. Пашка был меня старше на четыре года, а мне на то время было всего-то шестнадцать прелестных лет. Знаю, что дура, зато какая была счастливая… до одурения.       — Вытянем, — оптимистично сказал Пашка. — Я вон вообще без родителей жил, и ничего.       — Тебя государство кормило, — напомнила я.       Пашка не очень литературно выразился о нашем государстве, статьи на четыре. И строго-настрого велел мне дите вынашивать, папашу не искать, на алименты не подавать, чтобы потом внезапно не свесить на шею сыну нежданный престарелый подарок.       — Ему и тебя хватит.       Так мы и прожили. Нормально прожили. Дача Пашкиных тестя и тещи очень даже успешно кормила нас всех. А, точно, Пашка же у нас гей, причем в счастливом сожительстве с неким весьма приятным молодым человеком. Жила я у родителей, которые ко всему отнеслись с философским спокойствием.       — Зато будешь молодая, когда сын вырастет, — только и сказала мама.       — Ты тоже у меня красавица и не старая, — возмутилась тогда я.       В общем, я родила, всем миром воспитали, выросло дите как-то само. И сейчас собралось наладить личную жизнь.       Сопли по камуфляжу Пашки я размазывала долго, икала, глотала заботливо поднесенную минералку, остатки которой мне в итоге вылили на голову. Подействовало, закатывать истерику я успешно перестала, принялась закатывать в асфальт Пашку. Безуспешно. Что этому амбалу мои пинки?       — Так его, доченька, все они козлы, — напутствовала меня какая-то старушка. — Что, изменил, да? По глазам вижу.       Я кивнула и еще пару раз стукнула Пашку кулаком по груди.       — Никогда не женись, парень, — сообщил нам следующий кладезь мудачества. — Особенно на этой истеричке.       Пашка посмотрел на меня с ужасом, видимо, уже представил, как играет, провожая его в последний путь, марш Мендельсона, а я в белом платье сижу за рулем бульдозера — у него вообще руль есть? — и хохоча, толкаю Пашку в ЗАГС. А по краям дороги стоят с ружьями все наши друзья и бдительно следят, как бы Пашка не свернул с пути. При других обстоятельствах жениться Пашку не заставить, это точно.       В общем, я успокоилась, Пашка успокоился, советчики успокоились. И тут мне пришла в голову мысль. Нет, не так. Мне в голову вломилась МЫСЛЯ, одна из тех великих, после которых начинаются войны, перевороты и прочие вещи.       — Я хочу посмотреть на его девушку.       — Мать, окстись! Сам познакомит, когда захочет.       — Она уже в нашей квартире, пьет наш чай из наших чашек. А вдруг она там моего сына совращает на всякое…       Пашка отчаянно пытался меня остановить, да куда там, я ломилась в квартиру как свекровь с тридцатилетним стажем.       — Времени еще только десять минут седьмого, вряд ли они там уже в койке. А если в койке, то я тихонько уйду. Мы тихонько уйдем.       — Одумайся, Ольга! — Пашка это очень забавно проокал.       — Не паааадумаю! — капризно протянула я.       В итоге, в квартиру мы пронырнули и тихонько, как две мышки. Я часто работала в ночные смены, чтобы сына не будить, замок и петли смазывала. Сын вырос, работа стала дневной, а привычка осталась. В общем, проникли идеально. Я огляделась и застыла.       — Это что? — слабо спросила я.       При звуках моего голоса в комнате что-то навернулось, словно тюлень с дуба упал, потом все затихло. Но я смотрела на берцы сорок последнего размера, которых с утра точно не было.       — Она, что, баскетболистка?       Пашка помалкивал, скромно жался в углу. Я еще раз осмотрелась, потом ткнула пальцем в пятнистую ветровку.       — Павел, если ты сейчас мне скажешь, что это не твое, я захохочу как гиена и выскочу в окно. Павел, мы на третьем этаже!       — Это не мое.       — Сын! Или она баскетболистка-бодибилдерша или я сейчас кому-нибудь нанесу тяжкие моральные повреждения!       Вариантов, что это вообще девушка, было очень мало, но я все еще сохраняла оптимизм. Пашка сохранял реализм, потому пинком смел с этажерки берцы девушки, кроссовки сына, мои туфли, усадил меня на эту этажерку, рявкнул:       — Сидеть!       Сели все: я, сын, его девушка, соседи сверху, снизу, сбоку и несколько уличных шавок. Пашка решительно прошагал в комнату.       — Тоха?       — Шеф Ваныч? То есть, Павел Иванович? Здрасте…       — Как много девушек хороши-и-их, — провыла я. — Так почему тебе досталась с таким странным имене-е-е-ем…       Все, нет у меня оптимизма. Нет у меня запасов толерантности. Я мерзкая, я подлая, мой сын гей, помогите, что делать, это лечится? Может, лечится? Где я недоглядела? Это все, потому что он без отца рос…       — Бульк!       В себя я пришла уже когда Пашка решительно меня полоскал под душем. Я заорала, пнула его, вырвалась, села на пол и горько разрыдалась. В коридоре топтался сын, виноватый уже по-настоящему. За ним топталась эта самая Тоха. Страшная была девушка, откровенно стремная: ростом под метр девяносто, белобрысая, плоская как разделочная доска, зато с членом. Ну, его не предъявляли, конечно, я так, сделала умозрительное заключение.       — Мамуля?       — Чем я это заслужи-и-ила?       Не будет у Тохи хорошего первого впечатления от меня, это уж точно. Не буду я современной молодой продвинутой женщиной. Я мать! А мой сын — гей!       Сын уже сидел рядом и тоже ревел со мной в унисон. Антон шнуровал берцы. Лицо у него при этом было такое… Ну как будто я его обложила матом, избила подручной битой, потом еще и велела к сыну на километр не приближаться, а он такой исход сразу предвидел. Так, соберись, Ольга, счастье сына важнее. Все, ребенку уже девятнадцать, спать может со всем, кто не запрещен Конституцией.       — С лесным орехом, — сказала я, вытирая слезы.       — А? — Антон оглянулся. — Вы мне, Ольга Валерьевна?       — Тебе. Ты же собрался за тортиком для свекрови или тещи, ну или как там это у вас называется. Я люблю вафельные с лесным орехом.       — Понял, — Антон сразу засиял как люстра в оперном.       — И чтобы сверху шоколад.       — Понял.       — А внутри орехи, — меня несло от нервов.       — Понял, — талдычил Антон. — Сверху шоколад, внутри орехи.       — И вафельный.       Прервал все это Пашка, единственный сохранивший присутствие духа. Антона вытолкал из квартиры, сына уволок на кухню, мне велел умываться и приводить себя в порядок. Я еще немного повсхлипывала, потом поднялась, умылась, посмотрелась в зеркало. Да уж, надо срочно что-то делать со всем этим, что именуется моим лицом. Например, холодной воды плеснуть.       — Ма-а-ам…       — Чашки в шкафу, — проинформировала я, не поворачиваясь.       — Ма-а-а-ам…       — Сахарница на столе, как и последние девятнадцать лет.       — Ма-а-а-ам…       — Чайник на столе. Вода в кране. Я тебе девятнадцать лет и десять месяцев как мать. Конкретизируй запрос, я тебе не Гугл.       Сын подошел, обнял меня.       — Злишься?       — Тебе сильно повезло, что я не вспомнила про гантели у шкафа. Ну почему? Я понимаю, что выбирать надо похожих на родителей, но почему за образец взята не я, а Пашка?       Антон как раз крался мимо двери ванной, держа аж пять тортов. Торты он от такого чуть не выронил.       — Р-родителей?       — Ага, — злорадно сказала я. — Вот, не зачал, конечно, но воспитывал как умел. А ты думаешь, почему у этого уродища в графе «отец» прочерк, а отчество — Павлович, а не Ольгович?       — Давайте завтра все на даче соберемся, а? — предложил Пашка. — Мы с Сашей, Катенька с родителями, вы… все. Василий Петрович как раз такие огурчики распечатает, как ты любишь. Шашлык пожарим. В пруду искупаешься. В гамаке покачаешься.       — Подкупаешь, мерзавец?       Пашка закивал. Я вздохнула, прошла на кухню, взяла заботливо распечатанный Тохой тортик, надкусила, прожевала и успокоилась.       — Слушай, Оль, — виновато сказал Пашка, ответив на звонок. — Нам привезли стеллаж. Икеевский. А ты же знаешь, что Сашка у меня умный…       — Но ты сильный, — добавила я. — Поехали, Пашка. Будем стеллаж собирать. А дети… А дети тут пока чай попьют. Тортик поедят. И, между прочим, Антон, моему дорогому сыну неплохо бы лечь в восемь.       — Так рано? — ужаснулся сын.       — Чтобы, когда я к одиннадцати приеду, диван уже был собран, а вы оба одеты, — злорадно добавила я.       И выполнила половину своих угроз — захохотала как гиена.