FREAK SHOW!

Над Готэм-сити, как большой сгусток, повисли тёмные тучи — предупреждение, означающее, что скоро город вновь польет дождём, словно из ведра, но простолюдинам и живущим в городке психов и ложных надежд прямиком с самого рождения не привыкать к плохой погоде. Словно с каждым осадком люди осилили свой иммунитет, поднабрались сил и терпения, дабы не сбежать из города тьмы навсегда, например, куда-то в Мексику, где яркое солнце буквально создавало ожоги на телах людей. Джером не понимал, чем привлек Готэм живущих тут на постоянной основе людишек; они развелись, словно тараканы, и рыжий планировал переехать на окраину города, чтобы не видеть этих мерзких лиц, созданных на линии лжи и обещания исправиться; кривых, наигранных улыбок вперемешку с счастьем, а дома — привыкшее к напасти хандра. И так на протяжении всей их жизни. Валеска никогда не умел сидеть на месте, чтобы остеречь себя от наглых гопников района, или, быть может, от адринолиновых штучек, которые заставляют бурлить кровь; олицетворение полного спокойствия, и лишь стуки сердца выдавали Джерома за живого. Бегать по крышам в ночь, словно представив себя хитрым котом, или играть в русскую рулетку, которая вызывала более мощные ощущения, чем «страх» свалиться с высокого здания. Но это все было не то; больше полюбился ему цирк фриков, чьи лица показывают свою истинную сущность благодаря гримму. Именно этим он и полюбился: тем, что была возможность представить себя не за маской скромной мышки, а настоящего, такового, кем ты был. Джером Валеска, правда, был создан не из того теста — из-за едва зажитых разрезанных щёк он отвращался своему лицу и особенно обходил стороной зал кривых зеркал: любимого места, когда-то создавающее балансирование между эмоциями и самим собой настоящим. Он был один таким — в белой, потрепанной жизнью маске, с нарисованной улыбкой чёрной краской и приподнятыми бровями; зрители привыкли видеть его таким — весельчаком, который мог напугать их и мгновенно рассмешить, но все также пряча свою душу за куском пластика. Однако ни один представитель зрителя, Джером был уверен, никогда не думал о том, что скрывается за пластмассой. Если честно, он и сам позабыл о том, как выглядит его лицо. От него остались гадкие впечатления вроде отвращения и неприязни. Во всем была виновата его шлюха-мать, и однажды его терпение сыграет последнюю ноту. Сегодня зрителей было куда больше, чем двадцать человек. В цирке были заполнены все места, включая самые дорогие — и это благодаря вывеске о появлении огнедыхателя! Людям нужно было больше зрелищ, больше новеньких впечатлений, чтобы пошатать свои последние истерзанные работой нервишки, и рыжий полностью соотвествовал желаниям своих наблюдателей. Легкий рывок черной палочки, а-ля волшебной, словно по сценарию из цилиндра вылетел белый голубь; в цирке повисло молчание, эхом звук размахивающихся крыльев птицы отошли от стен здания, а затем — громкий крик одобрения зрителя и аплодисменты. Остальные люди подхватили жест и Джерому ради наигранного уважения, ради инстинкта актера и по совместительству фокусника пришлось сделать поклон — легкое движение, как и взмах крыльев голубя, который улетел уже куда-то к крыше, приютившюшись на металлических держателях красно-белой ткани, названной «цирк». Ему не составляло труда разглядеть и брата возле девушки, что с улыбкой наблюдал за фокусником. Взгляд проследил и за рукой, что поползла к руке девушки, ухватившись за нее, словно в мертвой хватке, в надежде не отпустить больше никогда. Не настоящая любовь его брата, Джеремайи Валески — было сущим отвращением для Джерома: он не признавал любовь и никогда не чувствовал себя человеком, которым манипулируют благодаря любви, ведь всегда манипулятором был он. Каждая влюбленная в него девчушка исполняла все его приказы, надеясь, что получит нечто большее, чем пронзительный взгляд. Джеремайя Валеска, пропавший на пару лет, которые можно было посчитать по пальцам и сколько нельзя было посчитать все моральные истощения Джерома Валески, клоуна, фокусника и простого парня с чувствовм собственного достоинства; манипулятором и гением ужасных идей, кошмарных представлений, переливающихся в более-менее обычные, и любителя поиграть на нервах, как на струнах. Джеремайя Валеска — его предатель, по совместительству брат, которому Джером желал лучшего, что не воспринимал ни в какие ставки всю заботу старшего брата, отворачиваясь каждый раз к дополнительному домашнему заданию по черчению. Такова сущность младшего брата: не уделять ни малейшего внимания старшему, не приходить в восторг от всех новых достижений. Джеремайя Валеска, которому было плевать на него и который нашел родную кровинушку, словно по написанной ручкой судьбе. Притворство. Ложь. Провокация. Джером не верил, что все чувства брата к девушке были настоящими, ведь никто не знал Джереми, как он сам. Он его противополжная копия, но наблюдение дает свои плоды — это было точно. Разводя руки в стороны, Джером улыбнулся сквозь маску, зная, что зрители этого не увидят. Вскинув голову, он узрел толстосумов на первых дорогих рядах его цирка, на последних — отныне его предатель с белокурой девушкой, по середине — обычные жители Готэм-сити, морально умирающие от нехватки каждодневного веселья. Но взгляд он устремил на рыжего очкарика, ожидающего следующее представление, и, наконец, сказал: — Леди и джентльмены! Господа и дамы, пришедшие сюда за улыбкой и смехом! Пришел час последнему моему ходу — отнюдь, самому интересному из всех сегодня показаных! — его голос был на доброй ноте, легок, как игра на пианино; в цирке вновь остался лишь один звук поедания чипсов одним из наблюдателей, а потому Джером решил продолжить. — Но мне нужен доброволец. В следующий момент вверх возвысились пару рук желателей попробовать острых ощущений на крутящимся колесе. Джером был приятно удивлен, потому что леди Джеремайи тоже подняла руку. — Может, сыграем в считалочку? Эники, беники! — со смешком он начал тыкать указательным пальцем на людей, зная заранее, что интерес упал на блондинку. — Ты! Блондинка встала с места, на что Джереми испуганно, наверняка, попросил не идти и не рисковать своей жизнью. Джереми всегда был занудой, мешающей всему задорному на своем пути, однако девушка вырвала свою руку из крепкой хватки и прошла вперед, к фокуснику, вкладывая ладонь в ей протянутую; Джером долго не заморачивался с натянутыми ремнями вокруг девушки. Недалеко от его бедер расположился столик на колёсиках, окрашенный в бордовый, его любимый, цвет, а на нем — целая коллекция метательных ножей, чья сумма составляла ни меньше десяти долларов. Джером берет нож, осматривая блик на лезвии от света лампы, играет с солнечным зайчиком и, казалось, его это заинтересовывало больше, чем игра с добровольцем, но он быстро прекращает играться и валять дурака, «искренне» извинившись перед своими зрителями, ожидающих жесткого представления вот-вот уже полчаса. — Представьтесь, леди, пожалуйста, — деловым тоном предложил рыжий, поднося микрофон к губам девушки. — Экко, — легко ответила она. Немного отойдя, Джером нацелился на мишень и нож тут же полетел со всей силы, взрезавшись в круг возле руки девушки, едва-едва не задев. Та даже не издала звук, что поглотило в тьму интереса и разжигающегося задорства рыжего еще больше; он без остановки на короткую передышку метал ножи с четкостью и внимательностью, остановившись только тогда, когда нож коснулся уха Экко. На лице — скорченная боль, а у Джерома под маской — наслаждение. Резко развернувшись на пятках к зрителям представления, Джером похлопал ладони друг об друга, смотря прямо в сторону брата. И, скорее всего, Джеремайя заметил взгляд стеклянных глаз за толщиной маски, а потому смутился и отвернулся. — Парень, тот, что ты, да, — Валеска указал пальцем на брата и поманил им к себе. — Иди сюда. Джереми с недоверием поднялся с места, сглотнув от нарастающего страха, и все-таки прошел к Джерому. Тот лишь довольно ухмыльнулся сквозь маску и ухватился за рукоятку ножа, протянув его брату, ожидая хоть какого-то движения. Джереми с тихим вздохом собирается с силами, с мыслями, и берет метательный нож, резко и без промедлений бросив его в круг, задев Экко щеку: маленькая капелька бордовой крови скатилась к губе, а ее обладательница пискнула. — Нет, не так, — спешно сказал Джером и взяв один единственный оставшийся нож. Легкой походкой дойдя до девушки, он осмотрел ее, увидев погасившуюся уверенность в глазах, вздернул руку, проводя самым кончиком ножа по щеке, ниже ранки, опустившись к шее, оставляя следы крови — еще немного и он опускается к груди, с силой воткнув нож аккурат меж аппетитных больших сисек, заставив девушку начать ловить воздух ртом и плеваться кровью вперемешку со слюной. — Что ты делаешь?! — взвыл Джеремайя и подбежал к девушке, начав хлопать ее по щекам, чтобы та не отрубилась от потери крови. Джером с удовлетворенностью понимал, что все зрители прибывали в шоке и растерянности, брат — в недопонимании и горечи. — Всего лишь помогаю, — сказал Джером и потянулся пальцами к маске, когда брат смотрел прямо на него — он сдергивает ее, освобождая лицо от защиты. Было неуютно, потому что к лицу маска практически чуть ли не приросла, и все-таки Джером не переставал ухмыляться от осознания, что сделал Джеремайе больно, как и он ему когда-то. По бледному лицу напротив прошелся еще больший шок, когда черты лица стали для него знакомы. — Джером... — Сегодня мой день, братец! — а затем послышался долго неприрываемый безумный смех, а занавес — скрыл их силуэты. Его эмоции, наконец, выдали себя в свет. Стали видны. Стали настоящими. Стали такими, какими он хотел их сделать — и его больше не волновала маска, что стала его вторым лицом.