Несоответствующие

      Правила, хорошие манеры и примерное поведение — бред сивой и давно дохлой кобылы, что пустым звуком отдаётся в несуществующем клонированном сердце. Да, всё верно, подобные глупости Двадцать восьмая уже при своём неблагополучном рождении послала на все четыре стороны. И совесть ей не нужна. Можно и без неё безудержно радоваться, гоготать во всё горло и безумно выплясывать на останках изуродованных кукол-роботов, попутно обмазываясь в их машинной крови и содрогаясь в судорогах от нахлынувшего возбуждения.

Kaif, не правда ли?

      Тем не менее некая мертвечина, а равно мисс долбаное совершенство и просто брезгливая сука, мешает наслаждаться её праздником жизни. Эта вредная грымза повсюду следует за ней, больно бьёт по рукам и искоса кидает такой снисходительно-прощающий взгляд — воспитывать пытается. Глупость настоящая, даже их Создательница с трудом могла совладать с непокорным нравом Двадцать восьмой, что тут уже говорить об обычном клоне доходяге с недостатком внутренних органов и, возможно, мозгов тоже. Смешно до колик в животе, но наблюдать за такими потугами временами интересно — только это и спасает механическое сердце от умелой заточки.       — Удиви меня, sestritshka!       Поцеловаться с металлическим кулаком в новинку, но как-то быстро приедается. И всё же Двадцать восьмая шутливо попросит ещё добавки, чтобы услышать великолепную симфонию, состоящую из скрежета зубов и лопнувшего терпения. Затем она будет довольно хлопать в ладоши и улыбаться неполным рядом кровоточащих зубов, смотря в глаза полные благодатного гнева, что некогда таили в себе сплошной рассудительный холод. Притягательная и будоражащая картина, если честно.

Однако портиться вместе с sestroj весело.

***

      У Двадцать шестой всегда начищены лакированные туфли, кудрявые волосы выпрямлены и зализаны назад, спина ровная и напряжённая. Она любит спокойствие, следить за порядком в семье и разбирать протезы на мельчайшие винтики, складируя их в известном только ей порядке. И лишь иногда она позволяет себе, совсем чуть-чуть, слизывать кончиком языка морфий со шприца, чтобы нервы лишний раз не шалили и суставы не болели. Благодаря всему этому время размеренно и неприхотливо течёт в иллюзорной жизни Двадцать шестой, не доставляя никаких суетных проблем.

Благодать — правильная и совершенная.

      Жаль, что её образцовая гармония, как сон, разбивается об суровую реальность, когда по коридору разносятся еле заметные постукивания деревянной тростью. Из-за этого у Двадцать шестой начинают барахлить пальцы на неживой руке, а левое лёгкое отказывается работать. Но взяв себя в руки и элегантно поправив пиджак, ей всё-таки удаётся успокоиться. Неподобающее поведение младшей — вызов для неё, с которым необходимо справится, и эфемерный способ доказать что-то самой себе.       — Стоять, смирно.       И Двадцать восьмая действительно останавливается, почти мгновенно, но всё для того, чтобы нехотя повернуть голову в сторону Двадцать шестой и кинуть ей прямо в лицо парочку грубых оскорблений. В шаловливых глазах нет ни капли раскаяния и сожаления — их места навсегда заняты заразительным азартом и несуразным весельем. Двадцать шестая ничуть не удивляется такому, но всё же слегка кривит губы. А после подворачивает себе рукава и снимает с брюк кожаный ремень.

Предстоит ещё много работы над сестрой.