Ты значит я

Щупальца осьминога на картине — туго сплетённые косы. Синие осколки зеркала блестят в душном, дымном свете. Синее море, синее небо, синие змеи щупалец — похоже на древнюю фреску, обрисованную грубыми, острыми штрихами и залакированную. Осьминог блестящий, как будто сочится студенистой слизью, противный, но и притягательный в своём хаосе осколков — трудно оторвать взгляд. Он, близнец, сидит за барной стойкой и разглядывает нелепую синюю картину с осьминогом. Другой он, другой близнец, запрокинув голову, выливает себе в горло полный стакан жидкости медного цвета, не поведя даже бровью, и затем широким жестом пододвигает ему другой стакан. — Будешь пить? Он кривит губы, но, не желая показывать брату неуверенности, делает крошечный глоток, и на какое-то мгновение осьминог выливается из фрески и крепко стискивает щупальцем его горло. Во рту стоит песочная горечь, которую теперь никак не вытряхнешь оттуда. Он кашляет, а другой он смеётся. — Ты будешь отрекаться от нашей вседозволенности? — У меня другая вседозволенность, — произносит он и отодвигает стакан обратно. Как другой он снова запрокидывает голову, он уже не смотрит. Он пробует вспомнить, сколько уже здесь сидит и что делает, но голова отчего-то кружится, и рёбра сдавливает муть. Дымный, плывущий, спокойный воздух обволакивает его стеклянным маревом, и ему кажется, что он тонет в полудрёме, и может почувствовать себя на отшибе от всего мира. Только этот глупый зеркальный осьминог всё портит. Уже некоторое время он сторонится зеркал. Всякий раз, когда он подходит к зеркалу, то видит в нём лицо брата, а какое у него самого лицо, какое оно настоящее — загадка. Она настолько завораживает, настолько пугает, что всего через несколько мгновений он перестаёт понимать, кто такой он сам: он или другой он. Он закрывает глаза и чувствует рядом с собой другого себя, который смотрит кругом пляшущим, весёлым, острым, как игловидный осколок, взглядом. Иногда кажется, что он способен видеть глазами брата, и больше всего ему хочется разглядеть своё лицо, но ни разу ещё не получилось. — Здесь уныло, — говорит ему собственный голос сбоку. — Да, — соглашается он. И они оба исчезают. В их комнате прохладно, пусто и металлически стерильно. Он садится на свою кровать, и брат плюхается с ним рядом. Сейчас он действительно был бы рад, если бы другой он ушёл к себе, чтобы отоспаться после нескольких выпитых залпом стаканов. — Твой вид внушает мне серьёзные опасения, — говорит другой он. — Что ты имеешь в виду? — переспрашивает он. — Ты слишком много выпил. Иди спать, — произносит другой он, и голос накаляется и дрожит, как отпущенная струна. Он морщится и с ногами забирается на кровать, и откидывается спиной на гладкую металлическую стену, потому что ему кажется, что без опоры он вот-вот рухнет в беспамятстве. Он вовсе не пил, конечно, но взгляд брата проникает сквозь него, словно сквозь пустой стакан, и разбирает по деталям, так что ни единый неровный выдох, ни единая трещинка в сознании, ни единый всплеск в животе не может от него ускользнуть. Брат чувствует его тело, — и он отлично знает это, — точно своё собственное, но этот повелительный тон… Он ненавидел, когда брат обращался к нему повелительно, потому что им не нужны были слова, чтобы делать то, что у них на уме. Они просто делали, не сговариваясь, как будто были единым организмом. Каждая их выходка, каждое движение, каждый вздох, который они совершали вместе, был их восхитительным творением, чудом их жизни, точно виртуозная игра на скрипке. А если кто-то начнёт командовать, а кто-то — подчиняться, игры не получится. Частенько в детстве они устраивали у себя настоящие игрушечные войны, и когда отец приходил на звуки взрывов с воплем: — Что за вакханалию вы тут устроили? Он отвечал, тыча пальцем в разгорячённое лицо брата: — Это он первый начал! А брат в ответ ему: — Это — он! И они со смехом кружились по комнате, спутываясь, как осьминожьи щупальца, и даже родной отец не мог их различить. Доставалось, конечно, им обоим. Доставалось и так, без повода. От отца и особенно от старших, за то, что они были непохожие, уродливые, слабые — позор всей династии. Понукания и удары сыпались непрерывно, и держаться ему было не за кого, кроме как за брата, такого же, как он, родного, близкого, драгоценного. Он тихо ненавидел себя и обожал его, и каждый раз, вытирая его слёзы, думал только, как не хочет отнимать пальцев от его щёк, словно иначе брат пропадёт, растворится. Самым страстным его желанием было исчезнуть наконец из этого мира — вместе с ним, или сделать так, чтобы все остальные исчезли, и остался только он — вместе с ним. И со временем он стал признаваться себе: он сам не способен их различить. Похоже, они и шага не сделали порознь, и если бы он хоть что-то сотворил сам по себе, то это не имело бы никакого смысла. Без брата он был незавершённым, неполноценным, как кукла с оторванной рукой или ваза с отколовшимся куском, скрипка без смычка или смычок без скрипки. Какое же было счастье оказаться в чьём-то чужом мире, где они перестали выделяться, в который влились, как два кусочка в пазл, и, более того, в котором они получили неожиданную власть и ту самую вседозволенность, но… В один момент оказалось, что даже несмотря на всю свободу, они не могут отделиться друг от друга, они продолжают делать всё одно и то же: один улыбается, и другой тоже, один говорит, и другой продолжает, один пьёт в баре, и другой не может осознать, пьёт он тоже или нет. И это было так легко и так привычно, как дыхание, но временами… жутко, потому что распутать ощущения, мысли, желания — свои и не свои (или тоже свои?) — становилось всё труднее. Чтобы хоть немного отличать себя, он повязал на руку тоненький браслет — тоненькую границу между собой и другим собой. Прикрыв глаза, он со вздохом упирается затылком в угол, и ровный металл охлаждает, разглаживает мечущиеся в горячке мысли, раздражающие и лишние, как рой мух. — И что ты делаешь? Тебе плохо? — спрашивает другой он. Пододвигается ближе, и матрас прогибается под его локтем. — Это ты первый начал, — отвечает он. Другой он усмехается. — Нет, это ты. Он не открывает глаз. Он всё равно видит лицо брата, бледно-румяное и весёлое, и его взгляд-иглу, медленно пронзающий горло и мешающий дышать. А может, это правда, что он первый начал? Он вспоминает стаканы с алкогольной медью, но они дробятся на осколки и расплываются в стекольном воздухе. Сколько он выпил, сколько другой он выпил? Не всё ли равно, если они… Он проводит пальцами по запястью, прощупывая ниточку-границу, и не находит её. Судорожно проводит по руке ещё раз. Кошмар! Браслет остался там, за барной стойкой. Он беспомощно распахивает глаза и видит перед собой, совсем близко, брата. Он оказывается в комнате наедине с собой, который ждёт, режет глазами-осколками его беззащитные щёки и запястья. — Нет, это… — говорит он. — …ты! — говорит другой он и тычет пальцем ему в лицо, самым кончиком касаясь щеки. Когда другой он успел снять перчатку? Его палец, голый по голому, раскалённой иглой вонзается в кожу, и жар от укола ещё долго расползается по щеке, как капля воска. Он в ужасе смотрит на свою руку и обнаруживает, что тоже снял перчатку. Нет, нет, они различаются, он не пил сегодня, в отличие от брата, совсем не пил. Но почему тогда голова в мутном вихре, и во рту эта сухая горечь? Он глазами ищет помощи у другого себя, но тот ему не отвечает, хотя его лицо совсем рядом, как за искажённым увеличительным стеклом, плывёт и колышется, и видно каждое розоватое пятнышко, и медную горечь губ, и солнечные струи волос. Он без слов протягивает брату руку, которая без перчатки, и тот — обнажённую ладонь в ответ. Когда они держатся за руки вот так, без преград и границ, это совсем по-другому, не так, неправильно. Через мягкое сковывающее тепло чужой ладони всё изнутри перетекает к другому нему и обратно: сначала оставляет вакуумную пустоту, что не вздохнуть, а потом переполняет, распирает грудь сосущей сладкой болью. Другой он поднимается, и хотя они абсолютно одинакового роста, возвышается над ним, и матрас под ним тает, тянет и топит в себе, как мягкая карамель. — Ты знаешь, — говорит другой он, не спрашивая, утверждая. — Я знаю, — вторит он. — Я хотел бы попробовать… — …сходить в другой бар… — …другой направленности… — …не морской… Короткое молчание. И это тоже было неправильно, не как обычно. Он знает, что хочет сказать другой, но в то же время не может предсказать, что он скажет. И поэтому продолжает: — Я ненавижу осьминогов… — Я ненавижу зеркала… — Ты? — Я. — Ты никогда не говоришь… — …что мне нравится, что я… — …хочу. Но мы оба… — …всегда знаем… — …чего хочешь ты… — …а значит… — …я. Последнее произносит одними полураскрытыми близкими губами. Между ними — миллиметры. На щеке — жаркое дыхание, неродившийся ещё поцелуй. Стены сходятся, угол становится теснее, сжимаясь до иглы. И страшно, и бежать некуда, и сознание лежит в синих осколках, но перед ним — чужие, незнакомые желания, которыми наполняется и резонирует грудь. Он знает, что надо сделать, что надо провести смычком по струнам, чтобы скрипка заиграла, но вместо этого, расстроенным голосом, он говорит, взахлёб, повелительно: — Снимай свою рубашку! А дальше становится горько. Мелькает синяя гладь стены, и он вливает в его губы ползучий горький яд. Миллиметры иссякли. Между голым и голым — огненные молнии, покрывающие беззащитную кожу сетью, заставляющие корчиться всем телом. Фреска на стене, щупальца осьминога — сплетение рук, ног, солнечных волос, кто где — не разберёшь. Он в своей медной лихорадке вонзает расплавленные иглы то тут, то там, как в тряпичную куклу, которая подчиняется каждому движению его кистей. Он бережно обливает горячим дыханием его губы, шею, мочки ушей, точно перебирает пальцами безупречный белый жемчуг, и он видит своё лицо, собранное из осколков, сияющее перламутром. Сверху такая тяжесть, как под километрами синей воды, которая выдавливает всё наружу вместе с хриплым криком. Он — рядом, он — внутри, но они не одно существо, их вообще нет. Тяжесть есть, горькое дыхание — есть, горячий воздух, искрящийся молниями, — есть, а их вдвоём нет. Это правильно, они не могут существовать вместе, настолько близких друг к другу созданий быть попросту не может. Осколки шизофренического бреда на стене. Он чувствует, что он — пустое, что он — одно совершенное, правильное ничто без границ, а его мысли — всего лишь медно-синий осьминог, ползущий по стене, перепутанный и бессмысленный. И он улыбается и переливается пальцами по нагой розоватой коже, вторя контурам губ, шеи, плеч, бьющейся груди и изогнутого дугой позвоночника. И только радуется, как хорошо наконец-то полюбить себя, и раз за разом повторяет простую формулу: «Ты значит я».