Исповедь

Он сидел перед камерой, что смотрела, кажется, в самую душу. Он сидел за деревянным невысоким столом, а перед ним восседал уже давно знакомый мужчина в очках. Тодороки видался с этим человеком уже не раз с того момента, как он оказался за решеткой. — Тодороки, — хрипловато начал мужчина, — Сейчас около 14:30 дня. Тебя казнят завтра в восемь утра. Шото кивнул. Он сидел смирно, сложив руки на коленях, внимательно слушал то, о чем узнал недавно на последнем заседании суда в его жизни. — Для записи, ты обвиняешься в многочисленных убийствах людей разных возрастов и полов, полиция насчитала около семидесяти твоих жертв, однако следователи считают, что их число превосходит сотню, это правда? — Да, — сухо ответил Тодороки и вновь кивнул без тени сомнений подтверждая данные слова. — Что же, хорошо, — цокнул языком мужчина, — Шото, расскажи мне, как это случилось? Скажи мне как это было. Каковы предшествующие модели поведения, какие мы видели? Сколько боли, сколько горя и печали для стольких людей...Почему? Тодороки помолчал какое-то время, а потом едва заметно улыбнулся и прикрыл глаза на мгновение. Сложилось впечатление, будто он насмехается. Смеется с абсурдности ситуации, с того, что уже давно не вернуть назад. — Это вопрос того времени и, определенно вопрос, ответ на который люди намного более умнее меня работали годами, — он вздохнул, так, будто в какой-то момент для него это стало непосильной ношей. — Но вопрос над которым я работал на протяжении многих лет, который я пытался понять, ответ я придумал лишь в течении нескольких минут, — Тодороки негромко усмехнулся и опустил пустой взгляд на собственные руки. Мужчина безмолвно кивнул и зачеркнул что-то в своих бумагах. — Я наконец понял. Понял это до такой степени, что я могу видеть, как определенные чувства и идеи развивались во мне до момента, когда я начал осуществлять их. Тодороки переплел пальцы обеих рук и хладнокровно взглянул в камеру позади мужчины. Совсем без грамма сочувствия, сожаления или же малейшего раскаяния. — Тогда давай вернемся в прошлое, к тому моменту, что я узнал о том, что ты рос в совершенно нормальной семье без домашнего или сексуального насилия, это верно?, — задал следующий вопрос психолог и опустил глаза в записи. — Совершенно точно. Я рос в отличной семье, нельзя сказать, что она была идеальная, но все-таки бесспорно мои родители заботились обо мне, — подтвердил Шото. — Я хочу знать, почему ты делал это? Что побудило тебя начать заниматься подобным? Тодороки задумался. Он был готов ответить, но, кажется, прокручивал в собственно разуме что-то весьма далекое от реальности и от вопроса, в целом. — Это началось тогда, когда моя мать рассказала мне о соулмейтах, — наконец продолжил исповедь заключенный, — Тогда я толком не подозревал что и к чему, но желание узнать «Почему?», «Зачем?» - переполнили меня в тот момент. Я не мог задать такой вопрос моим родителям, они не поощряли вопросы о сексе, о смерти, мать и отец были очень верующими и для них такие темы были неприемлемы. — Получается, ты решил узнать сам? — поднял бровь мужчина, параллельно поправляя рукава серого пиджака. — Не совсем. Несомненно, эта идея влекла меня, но через время она забылась в моем разуме, на тот момент, еще формирующейся личности, — Шото отвел взгляд в сторону и немного поразмыслил над тем, что скажет. Но на его лице до сих пор не читалось отчаяние перед смертью или хотя бы что-то, кроме холодного, тихого безумия. —...Люди часто делали уборку и выбрасывали ненужные книги и прочий хлам из своих домов. Однажды, когда я шел из школы, я увидел разорванный пакет и разбросанный по всей улице мусор, это определенно сделала дворняга. Тогда под моими ногами оказалась черная книга и я поднял ее без тени сомнений, открыл и прочел первые строки. Кровопролитие. Мое сердце дрогнуло в тот момент. Я быстро закрыл книгу и побежал прочь, прочь от людских очей, чтобы поздно ночью, светя фонариком на старые страницы, прочитать манящие строки. — Выходит, главную роль в твоей жизни сыграла эта книга? — Нет, не думаю, — покачал головой Тодороки, — Я не хочу винить ее, комиксы или видеоматериалы, содержащие подобное. Очевидно, в произошедшем только моя вина и лишь моя ответственность за содеянное моими руками. — Тогда расскажи, это важно, Тодороки, — любезно попросил мужчина и подался чуть вперед, тем самым указывая на собственную заинтересованность в рассказе обвиненного. Парень весьма понимающе кивнул. — Из той книги я изрек единственную вещь. Для меня это стало желанным, наркотиком. Насильственные моменты, кровопролитие, тогда я не осознавал, что это своеобразного рода «табу» в реальном мире. Мне захотелось жить в своем, где мои желания долгими годами вызревали во мне. Я продолжал искать мощный, четкий и наглядный материал, это было как зависимость, продолжая жаждать и жаждать, создавая внутри тебя своеобразную личность. Что-то, что дает тебе огромную палитру эмоций и возбуждения, пока порнографии, детективных книжек и видеоматериалов не станет мало, — Тодороки остановился на время и потянулся за стаканом воды. Разумеется, любые подобные предметы были запрещены при исследовании заключенного. — Многие люди считают, что ты не заслуживаешь пить воду, — проронил мужчина, крутя ручку и невольно наблюдая за жадно пьющим воду Шото. — Я их понимаю, в какой-то степени, — пожал плечами он и поставил опустошенный стакан на стол. — В такие моменты ты достигаешь чувства, которое позволяет тебе задуматься: «А что будет, если я все-так попробую? Что, если то, что я сделаю, даст мне выйти за рамки просмотренного или прочитанного?». Тодороки умолк. Рубашка начала сжимать горло и запястья, а стул вдруг стал каким-то слишком неудобным, заставив серийного преступника заерзать на сидении. Мужчина кивнул и опустил глаза, подбирая следующий вопрос для обсуждения. Атмосфера была в действительности напряженной. В комнате не пахло совершенно ничем, кроме бумаг. Тодороки еще ни разу здесь не был и больше никогда не окажется тут вновь, что, почему-то, ничуть его не смущало. — Помнишь ли ты то чувство, которое позволило тебе перейти границу? —...Да, — нерешительно кивнул Шото и почему-то прикрыл ладонью лицо. — Это страшное чувство, когда в тебе борются две личности. Одна напоминает о нормах, которых обучали тебя в детстве, но вторая - сводит с ума и заставляет тело действовать независимо от разума, а разум - подчиняться, — Тодороки стал едва на малость более нервным, чем ранее, однако старался продолжать вести себя как можно более хладнокровно. Его взгляд вновь посетил объектив камеры. — Насколько я понял, идет внутренняя битва? Шото кивнул. — Моральные принципы, каких тебя учили в детстве и неугасимое желание сделать мечту осуществимой, перейти границы дозволенного, верно? — Да. В принципе, я был нормальным человеком. Я не был психом, на меня смотрели люди и не могли сказать что-то вроде: «С этим парнем что-то не так». Нет, такого не было. И несколько лет назад, когда меня арестовали, мои друзья и семья были действительно шокированы. Ведь они все знали меня как уравновешенного, честного и спокойного парня, — его голос дрогнул. — Что ты можешь сказать о своих жертвах? Ты помнишь первую? — Да, я помню всех, — кивнул парень. — Насколько я понимаю, ты пользовался своим статусом «соулмейта», заманивая своих жертв? — вопросил мужчина так, будто заведомо знал ответ. Он знал. Однако жаждал услышать подробности, какие осужденный мог рассказать в свой последний день жизни. — Верно, когда я узнал о том, что сердца могут светиться, мне захотелось их достать. Я хотел взглянуть на этот свет, сделать его своим. — Как насчет твоего сердца? Оно светилось когда-нибудь? Тодороки промолчал, пряча взгляд. — Кажется, это похоже на положительный ответ, — обратился к тишине мужчина и вздохнул. — Насколько известно расследованию, в твоем доме нашли свыше тридцати банок, в основном, с сердцами твоих потенциальных жертв. — Я хотел собрать коллекцию. Испытывал жизнь и систему. Сколько еще соулмейтов она мне даст, прежде, чем остановится? — маниакально усмехнулся Шото. — Однако есть то, о чем ты упоминал однажды на суде, но из раза в раз уворачивался от ответа. Может быть, расскажешь мне сейчас? Какое чувство позволило тебе ошибиться? Тодороки сперва искренне-удивленно распахнул глаза и взглянул в лицо мужчине, а после сглотнул. В его разуме вновь сразились два чувства. На этот раз вина. — Я скажу только для того, чтобы об этом человеке знали не только как о «последней жертве того типа», а о человеке, «что дал вам насладиться моей смертью завтра», — снисходительно ответил Шото и замолчал на какое-то время. — Итак, ты ответишь? — Мой последней жертвой стал человек, которого я не хотел убивать. Мне хотелось любить. Сперва я подумал: «Что этот тип из себя представляет? Милое личико, красивые глаза и чудаковатые кудряшки». Но из раза в раз я почему-то откладывал его убийство. Я не видел, как загорается его сердце, но чувствовал, как загорается мое. Однажды мои мысли посетила такая мысль: «Если мое сердце горит, значит ли, что я слаб? Я такой же, как все, кого я убил. Так же ничтожен, так что же мне остается, вырезать собственное сердце?», — печально улыбнулся Тодороки. — Получается, раньше ты никогда не испытывал чувства влюбленности? — Нет, — покачал головой Шото. — Считал, что это чувство низкое, не заслуживающее особого внимание. Поэтому так легко влюблял в себя всех своих жертв. Как насчет этой? — Его сердце не загорелось, — сухо сказал Тодороки. — Я испытал чувство, какое не испытывал до этого так же. Отчаяние. Но оно переросло в злость. Внутренний голос говорил, твердил мне: «Не горит? Как не горит? Проверь, ну же, проверь!». Я взял нож, — он сглотнул, — Мне не хотелось делать это, я плакал, глядя, как Дек...Последняя жертва умоляет меня не делать этого. Но его голос тонул в призме безумия, что скопилось за все эти года. Опомнился я напротив лица, застывшего в боли, мешавшейся с отчаянием. — То бесцветное сердце в отличающейся ото всех банке? — Оно. Я старался заботится о безжизненном теле того человека, говорил с ним, кормил и расчесывал, пока оно окончательно не сгнило. На запах пришли соседи, а с ними и полиция, — обреченно улыбнулся Тодороки и замолчал. Кажется, он больше не хотел говорить. — Понятно. Спасибо тебе, Шото, — мужчина протянул руку, однако Тодороки оставил ее не пожатой. — Если ты скажешь его имя, я обязательно положу на его могилу цветы. Но Тодороки промолчал. Он помнит, как его ведут по залу в наручниках, чувствует, как его тело садят на железный стул, пристегивают его конечности и хлопают по плечу. Как иронично. Хлопает дверь в зале, оставляя Тодороки наедине с собой и машиной смерти. Печальная улыбка застывает на лице осужденного. Виноватая лишь перед одним из сотни улыбка. Шото Тодороки был казнен на электрическом стуле в 8:35 утра, 2017 года.