Самые прочные узы

      Лето.       Геллерт терпеть не мог летние каникулы; будь его воля — остался бы в Дурмстранге летом так же, как зимой, но, к сожалению, мнения студентов по этому вопросу никто не спрашивал. Сокурсники, конечно, предвкушали встречу с родными, долгожданный отдых от учёбы, путешествия, развлечения... а Геллерт только морщился и ловко уходил от всех расспросов, связанных с семьёй.       Не то чтобы у него была самая плохая на свете семья. В школе он наслушался разговоров о чужих родителях: излишне заботливых и навязчивых или, наоборот, деспотичных, откровенно жестоких; у кого-то и вовсе не было семьи, кого-то растили дальние родственники. У Геллерта всё было как надо: отец с матерью, свобода выбирать дело по душе и возможность этим делом заниматься —книги, зелья, домашние эльфы в качестве помощников... всё, кроме самого важного.       ...Когда-то давным-давно было так:       — Мам, смотри, что я нашёл в папиной библиотеке! Это же Аргитус Лок, самый знаменитый...       Геллерту тринадцать лет, он закончил третий курс в Дурмстранге и приехал к родителям на каникулы. Но Геллерт не гуляет с соседскими ребятами, не купается в речке, не наслаждается тёплыми деньками и свободой от уроков. Напротив, школы Геллерту мало, он опьянён заклинаниями и рецептами зелий, историями о славных волшебниках и великих открытиях, ему хочется узнать больше. Целыми днями он просиживает в библиотеке отца. Толстые тома на полках покрыты пылью: Гриндевальд-старший если и читал их, то, наверное, в те времена, когда учился в школе сам. Отец смотрит на сына с растерянностью. Такая тяга к знаниям в ребёнке похвальна и хороша, но...       — Милый, — говорит мама встревоженным голосом, — давай на твоего самого знаменитого я позже посмотрю. Ты лучше расскажи, как сдал экзамены, я волнуюсь, да и папа...       Геллерт кусает губы, пытаясь скрыть разочарование, и плетётся в свою комнату. Лист пергамента с результатами лежит в школьном чемодане, скомканный и забытый, но мама, конечно, о нём не забыла; экзамены — всё, что её волнует. Как и отца. Им дела нет до того, что писал о магии Аргитус Лок, лишь бы Геллерт получал хорошие оценки, слушался преподавателей и всегда был гордостью семьи.       — Умница, — говорит мама с улыбкой, так и этак разглядывая лист; в её голосе, кроме радости, слышится облегчение. Неужто она в самом деле ожидала увидеть что-то другое? С первого курса Геллерт получал только высшие баллы, и пора бы, наверное, матери с отцом к этому привыкнуть.       Но Геллерт знал, в чём дело. Родители любят его. Они беспокоятся о нём, о его дальнейшей судьбе. Для них единственный путь — с отличием закончить школу и получить хорошее место, общаться с хорошими людьми, иметь хорошую репутацию. Исследования, тайны магии, которым не учат в школе, книги с заклинаниями, которых не знает почти никто, магические артефакты... они, может, и хотели бы разделить всё это с сыном, но не могут. Просто не понимают. И уж точно не поймут интереса Геллерта к сказке о Дарах смерти.       То был последний раз, когда со своими находками и мечтами Геллерт пошёл к родителям.       ...А сейчас было так:       — Исключили? — переспросил отец. В его голосе не звучало ни гнева, ни осуждения, только изумление, глубокое, почти детское: всего мог бы ожидать Гриндевальд-старший, только не того, что умного, прилежного, талантливого Геллерта вышвырнут из школы на последнем курсе. Отец побледнел. Мать без сил опустилась на диван и сжала на коленях дрожащие руки. Геллерт ясно видел, как удивлены, подавлены и растеряны родители; но даже если бы они устроили скандал, ругались с ним, называли бестолочью и позором семьи... и тогда ему было бы всё равно.       — Я собираюсь уехать.       — Уехать? — едва слышным голосом отозвалась мама. — Куда ты поедешь, Геллерт? И... зачем? Ты ведь, наверное, можешь... Мы могли бы... написать, договориться, чтобы тебя...       Она запуталась в словах и замолчала, низко опустив голову; отец смотрел прямо на Геллерта, но тоже не мог найти подходящих слов. «Исключили». У них обоих это не укладывалось в голове. Наверняка и отец, как мама, лихорадочно пытается придумать выход: кому-то написать, с кем-то поговорить, что-то сделать... чтобы их драгоценного сыночка приняли обратно в Дурмстранг. Здесь, видимо, какое-то глупое недоразумение. Что их славный мальчик мог натворить? Подрался с сокурсником из-за девушки, немного переборщил с заклинанием, увлёкся спором с преподавателем, провалился на экзамене?.. В любом случае, пустяк, и если разобраться, если побеседовать с нужными людьми, если навестить директора, если отправить сову...       Геллерт мог бы утешить родителей. Соврать, изобрести убедительный предлог, успокоить, дать клятвенное обещание, что вот уж в следующем году... обязательно, непременно... Но Геллерт не хотел и не стал этого делать.       Мама подошла к нему, нежно и осторожно коснулась щеки; Геллерт увернулся от её рук, отступил на шаг назад, посмотрел в глаза родителям и спокойно сказал:       — К бабушке Батильде. В Годрикову Впадину. На лето. А потом...       Фразу он не закончил не только потому, что не видел смысла посвящать отца с матерью в свои дальнейшие планы. Просто конкретных планов у него и не было. Он лишь знал, что жизнь, та жизнь, которой он хочет для себя — он сам, а не мама с папой — никак не связана со школьным образованием. За последний год в Дурмстранге Геллерт прочитал всё, что сумел найти, о Дарах, распутал все ниточки, до каких смог дотянуться, и теперь оставалось только отправиться в путь. Сначала в Годрикову Впадину, к могиле Игнотуса Певерелла, а затем... на поиски Даров смерти.       — Пойдём, Геллерт, пойдём же! Я познакомлю тебя с Альбусом, он такой славный и умный мальчик, он так похож на тебя, вы поладите... Батильда болтала без умолку, но Геллерт не слушал её, даже не пытался делать вид, что слушает. Он и не думал знакомиться ни с каким Альбусом, не нужен был ему никакой «славный и умный мальчик», якобы так похожий на него... он просто хотел, чтобы его наконец оставили в покое.       Батильда оказалась куда навязчивее и суетливее, чем помнил её Геллерт; впрочем, он и виделся-то с ней два-три раза и едва ли поехал бы навещать, не живи она в Годриковой Впадине. Раздражала её многословность, восторженная привязанность к Геллерту (разве редкие встречи и письма по праздникам могли вызвать столь пылкие чувства?), манера обнимать его и трепать по щекам, как малолетнего карапуза. И всё же Геллерт уступил просьбам Батильды, позволил утащить себя к дому семьи Дамблдор. Так было проще, чем объяснять причины своего отказа; что ж, сказать пару вежливых и отвязаться от этого знакомства будет, пожалуй, не так уж трудно.       На стук Батильды долго никто не открывал, а потом на пороге появился юноша. Красивый, чуть небрежно, но со вкусом одетый, с аккуратно причёсанными рыжими волосами. Геллерт взглянул на него без особого интереса, разве что слегка недоумевая: и где же Батильда усмотрела сходство, что же, по её мнению, общего у Геллерта с этим смазливым мальчиком, почему она решила, что у них найдутся темы для разговора? Мальчик, судя по всему, тоже не горел желанием общаться с незнакомцем и растерянно переминался с ноги на ногу, когда Батильда удалилась, оставив их одних.       Геллерт чувствовал раздражение. И чем дальше, тем сильнее оно становилось. В конце концов, он приехал в Годрикову Впадину ради могилы Игнотуса Певерелла, ради Даров, у него нет времени заниматься глупостями, нет времени на бесполезные встречи!       Молчание затягивалось. Альбус, как представила его Батильда, явно искал вежливый способ избавиться от гостя. Геллерт вежливостью уже был не слишком озабочен и подумывал просто развернуться и уйти... как вдруг лицо Альбуса исказилось удивлением. Нет, изумлением — он был ошарашен, словно не мог поверить своим глазам. Явно сам не осознавая, что делает, юноша шагнул к Геллерту и протянул руку к знаку Даров у него на шее.       — Дары? — почти задыхаясь, спросил он.       И с этой минуты для Геллерта всё нежданно и бесповоротно изменилось.       Батильда знала об Альбусе только то, что он с отличием закончил Хогвартс, целые дни проводит за книгами, блестяще колдует, имеет большие планы на будущее. По этим-то сведениям она и решила, что Альбус похож на её умного, любознательного племянника — и, значит, мальчикам уж точно найдётся о чём поговорить. Батильда совсем не знала Альбуса и даже не подозревала, насколько сильно сходство между ним и Геллертом... но Геллерт был готов кинуться на шею двоюродной бабушке и расцеловать её в обе щёки. За то, что свела «мальчиков» вместе. За то, что подарила Геллерту особенную, уникальную встречу.       — Они боятся, Альбус. Боятся Смерти, как боялись братья Певереллы в сказке... Если бы хоть один Дар попал им в руки, они отказались бы от него из страха. Но трус не может стать Повелителем смерти, только смелому, решительному человеку это под силу.       — Но представь, Альбус, что могут сделать Дары в руках человека достойного... разумного, сильного, знающего твёрдо, чего он хочет достичь. Он сумел бы навеки вписать своё имя в историю, он изменил бы мир...       В первый же день Геллерт рассказал Альбусу больше, чем любому из тех, с кем бок о бок учился в Дурмстранге несколько лет. Больше, чем матери с отцом. Больше, чем кому бы то ни было на свете. Он даже не сразу заметил это, не сразу поймал себя на том, как яростно жестикулирует, как быстро, горячо, сбивчиво говорит, как жадно ловит каждое слово Альбуса, как невольно подаётся вперёд, как волнуется и едва может усидеть на месте... Такого с ним не случалось никогда. Геллерт если и позволял мыслям, мечтам, идеям захватить его, то лишь наедине с самим собой. Ни один человек ещё не видел Геллерта Гриндевальда таким: возбуждённым, вдохновенным... и, кажется, счастливым.       Геллерт вернулся в тот день домой очень поздно и, отделавшись от расспросов Батильды, запер дверь в свою комнату. Без сил рухнул на постель и попытался угомонить сердце, которое зашлось бешеным, болезненным стуком. Да что же такого произошло, в самом деле? Это был всего лишь разговор... один случайный разговор с едва знакомым человеком... стоит ли так переживать из-за него, стоит ли придавать ему такое значение? Люди в жизни Геллерта давным-давно не занимали важного места, да вообще хоть какого-нибудь места; может ли одна встреча что-то изменить?       Но притворяться было без толку, и Геллерт, конечно, знал ответ на свой вопрос. Эта встреча не могла что-то изменить, она уже изменила, и, лёжа в полутёмной комнате, прислушиваясь к словам Альбуса, всё ещё звучавшим в голосе ясно и чётко, Геллерт чувствовал: изменила навсегда.       Изменила ли она что-нибудь для Альбуса? Могло ли так случиться, что этот весёлый, улыбчивый, излучающий свет юноша познавал дружбу впервые, поверял свои мысли, идеи, планы кому-то другому в первый раз? Геллерт боялся задавать себе такие вопросы; наверняка он обманул себя напрасными надеждами, выдал желаемое за действительное, наверняка восторг в голосе Альбуса и искренняя радость во взгляде ему только почудились. В Хогвартсе Альбуса, никаких сомнений в том не было, окружала толпа восхищённых обожателей, влюблённых девочек, преданных друзей, и никогда Альбус не чувствовал недостатка в единомышленниках и близких по взглядам собеседниках. Геллерт для него — всего лишь один из многих.       Быть может, они с Альбусом похожи не во всём... похожи не так сильно, как ему, Геллерту, хотелось бы.       Нужно было получить ответ на эти вопросы. Нужно было убедиться в том, что он прав, или, наоборот, в том, что все его мысли и надежды — глупая выдумка. Убедиться немедленно, сию же секунду, иначе...       Геллерт рывком сел на кровати, захваченный внезапной мыслью. Он спустил ноги на пол и собрался уже идти к Батильде, чтобы выпросить у неё сову... но тихий стук в оконное стекло остановил его. С той стороны окна на подоконнике сидела сова со встрёпанными перьями и таращилась на Геллерта. К лапке совы был привязан свиток пергамента.       Геллерт! Надеюсь, ты простишь меня за такое нахальство и не передумаешь встречаться со мной завтра. Да-да, я знаю, невежливо посылать сов по ночам, и ты можешь высказать мне всё, что думаешь по этому поводу, но я... просто почувствовал, что должен тебе написать. Глупо, не так ли? Мы только-только познакомились, да и расстались буквально пару часов назад... Не знаю, что на меня нашло, и утром, конечно, мне будет очень стыдно. А ты, если посчитаешь нужным, сожги это нелепое письмецо в камине.       Геллерт вчитывался в изящные, чуть смазанные пятнами от чернил строки, и сам не знал, почему так сильно колотится сердце. Альбус написал ему... словно прочитал его собственные мысли и, опередив, написал... Альбус не забыл о нём сразу же после встречи, эта встреча для него, по крайней мере, не пустяк, не случайное развлечение, не способ прогнать летнюю скуку. Нет, письмо Альбуса не хотелось сжигать в камине — хотелось останавливаться после каждой строчки и перечитывать снова и снова.       Кажется, за семь лет в Хогвартсе я так и не обзавёлся друзьями. Не уверен, что мог бы хоть кого-нибудь назвать другом. Приятели, сокурсники, товарищи по учёбе. А что-то ещё, что-то большее... Мы были, пожалуй, дружны с Элфиасом Дожем, собирались вместе путешествовать, узнавать мир, но не сложилось. Элфиас путешествует без меня.       В этих словах Геллерту послышалось сожаление. Да. Он всё-таки ошибся. У Альбуса уже был — да что там, и сейчас есть — друг по имени Элфиас; у них двоих были планы на будущее, наверняка были и разговоры обо всём на свете, и понятные только им шутки, и доверие. Для Альбуса всё это не впервые... и чему же здесь удивляться, ведь с таким, как он, все вокруг должны хотеть дружбы. Геллерт ошибся, перепутал его с самим собой. У него-то, замкнутого, вечно погружённого в свои мысли и держащего других людей на расстоянии, друга не было. Так и не появилось за семь лет в Дурмстранге. Но глупо, как же глупо и бессмысленно было надеяться, что Альбус тоже познаёт дружбу в первый раз, что Геллерт для него — особенный...       Но такого со мной прежде не случалось, Геллерт. То, как мы с тобой понимаем друг друга с полуслова, то, как свободно можем говорить про Дары, магию, про всё на свете... У меня это в первый раз. Геллерт, я даже не думал, что такое возможно, что такого понимания, такой близости можно достичь! Быть может, я слишком фамильярен, слишком нагло вторгаюсь со своими признаниями — прости мне эту наглость, Геллерт, я сам не понимаю, что пишу, но смолчать всё-таки не сумею. Мне показалось, что хотя бы отчасти ты разделяешь мои чувства, что и для тебя наша встреча что-то значила, что ты тоже... Впрочем, я и так наговорил много лишнего. Пожалуйста, если и в самом деле МНОГО, сделай завтра утром вид, что Дарга ошиблась домом и никакого письма ты не получал, хорошо? Ещё раз доброй ночи. Теперь уж точно — до утра. Альбус.       Геллерту хотелось рассмеяться во весь голос, протанцевать через всю комнату с оглушительным свистом или сделать что-нибудь столь же безумное... и он наверняка сделал бы, если бы не опасался разбудить Батильду.       — Гиппогриф.       — Фестрал.       — Локотрус.       — Саламандра.       — А... Мерлин, кто там вообще есть на «а»... Ладно, сдаюсь, сдаюсь! Ты одолел меня. В сотый, кажется, раз.       — Ну не расстраивайся, Ал... всего-то в девяносто девятый.       — Ты слишком хорошо знаешь магических животных, Гел. Может, тебе книжку о них написать?       — Нет уж. Слишком скучно для такого великого волшебника, как я. Пусть кто-то другой этим занимается.       — Да кто же с вами сравнится в познаниях, о великий волшебник...       — Это очень лестно, Альбус, но, сдаётся мне, ты уходишь от темы.       — От какой это темы я ухожу?       — От темы твоего проигрыша в игре в слова.       — Я ведь уже поздравил тебя с победой, наглец!       — Поздравил. Но позволь напомнить тебе, наш уговор заключался в...       — Нет! Не было никакого уговора! Ты пытаешься меня обмануть!       — … в том, что, если снова проиграешь, ты будешь должен мне...       — Ложь! Наглая провокация!       — … должен мне желание. Любое. Всё, что я хочу, ты обязался выполнить, Альбус Дамблдор, и даже не вздумай это отрицать.       — Мы не заключали Непреложный обет. Я просто могу не выполнять твоих диких желаний.       — И с чего ты взял, что они у меня дикие?       — Просто я знаю тебя, Геллерт. Ничего хорошего ждать не приходится.       — Давай проверим. Кстати, ты должен мне по желанию за все твои проигрыши.       — Девяносто девять?!       — Ладно, немного преувеличил. Десять. Всего лишь десять, мистер Дамблдор, вы с этим справитесь.       — Я-то справлюсь... но Годрикова Впадина никогда мне этого не забудет.       Зрелище и в самом деле получилось великолепное. Удобно устроившись на скамейке, закинув ногу на ногу, Геллерт упражнял фантазию: то целую пригоршню конфет «Берти Боттс» заставит Альбуса съесть (с самыми мерзкими вкусами, конечно), то провальсировать через всю лужайку ему велит, то сценку расставания влюблённых разыграть, при чём в обоих ролях одновременно. Жители Годриковой Впадины, проходившие мимо, прыскали со смеху, но спешили скорей убраться восвояси: мало ли что этим чокнутым юным волшебникам в голову взбредёт... На десятом желании фантазия Геллерта иссякла, он махнул рукой, не в силах больше смеяться, и Альбус рухнул на траву, красный до самых кончиков волос.       — Никогда... тебе... этого... не... прощу, — сквозь шумные попытки отдышаться выдавил он. — Ты... меня... опозорил... на всю... деревню...       — Сам виноват, — ехидно отозвался Геллерт. — Больше книг нужно было читать. И, кстати, не забывай, у меня остаётся последнее желание...       — Опасные нотки в твоём голосе мне только послышались?       — Конечно, послышались, Альбус. Ничего такого я не имею в виду. Меня не стоит бояться... я невинный и добрый, как малыш, только-только открывший глазки...       — Почему тогда мне страшно?       — А кто тебя знает. Может, ты просто не очень храбрый, Ал?       — Я не думаю, Гел, что мы должны… как ты сказал… властвовать над маглами. Они неплохо живут без нас.       — Неплохо? Да ты посмотри, Альбус, что они сделали с собственным миром! Сколько бед они натворили, сколько ещё натворят! И не властвовать, нет. Направлять их.       Они часто спорили о маглах. Единственный вопрос, в котором их мнения расходились. Правда, не то чтобы спорили — это с сокурсниками в Дурмстранге и на первых порах с родителями Геллерт ругался до хрипоты, отстаивая свою правоту; потом он махнул рукой, конечно, — без толку, убеждённых сторонников идеи, что маглы и маги равны, не переубедишь. С Альбусом иначе. С ним всё — иначе, и даже споры, дело не слишком приятное, превращались в увлекательные дискуссии в поисках истины.       — Не лучше ли всё оставить как есть? Наш мир, их мир… живём бок о бок и не вмешиваемся в чужую жизнь.       — Да, так лучше, но сам посуди — долго ли это продлится? Нельзя совсем скрыть от маглов магию… всегда что-нибудь происходит. Заклинание вышло из-под контроля. Магл оказался там, где не должен был, увидел то, что не должен был видеть. И хоть со времён Салема уже много лет прошло… ничего, по сути, не изменилось. Проблема в том, что маглы боятся нас, Альбус, боятся и ненавидят. Что ты сделаешь со страхом и ненавистью?       — Наверное, мы могли бы поладить с ними. Показать им, что нас нечего бояться, мы не причиним вреда, магия сама по себе не опасна       — Слишком рискованно. Даже если получится убедить кого-то — всё равно найдутся те, кто выступит против нас. Если маглы узнают о магии — а рано или поздно они узнают, — начнётся война. А это самое последнее, что нужно нашему миру.       — Конечно, и всё же… по какому праву мы встанем над маглами? Они такие же люди, как мы, хоть и без магических способностей.       — По праву рождения, Альбус. Мы родились сильнее, лучше, могущественнее их — что же тут поделать? Но мы можем использовать наши силы для… общего блага, скажем так. И для магов, и для маглов.       Альбус колебался, его глаза горели желанием спорить, доказывать, опровергать. Геллерту нравилось наблюдать за ним — всегда, но особенно в такие моменты: Альбус пытливо размышлял, забыв обо всём остальном, чуть прикрыв глаза, сплетя перед собой тонкие пальцы, на лбу у него пролегла морщинка, щёки раскраснелись... Он был так прекрасен в эти мгновения, что Геллерту стало трудно дышать.       Геллерт отмахнулся от непрошеных, слишком странных чувств и вкрадчиво добавил:       — Подумай, Альбус, можем ли мы рассчитывать на благоразумие маглов? По всему свету — тысячи глупых магловских мальчишек, которые калечат юную волшебницу только за то, что она колдовала, а они не понимают и боятся магии.       Это всегда был последний, самый веский аргумент в спорах о маглах. Может быть, со стороны Геллерта не слишком честно упоминать Ариану; и, конечно, он вовсе не хотел видеть боль и горечь в глазах Альбуса. Но эти слова, как обычно, поставили точку, малейшая тень сомнений исчезла. Альбус встряхнул головой и твёрдым голосом сказал:       — Да, ты прав, Геллерт. Не можем. Наша задача — направлять и учить их, не допускать жестокости и войн… Ради общего блага.       — Геллерт, милый, не кажется ли тебе, что в наш дом по ночам зачастили совы?       Геллерт не ответил на ласково-насмешливый вопрос Батильды и спрятал улыбку за чашкой с чаем. Ему не хотелось говорить с бабушкой про Альбуса; Альбус принадлежал только ему, их встречи, разговоры и понимание без слов были только его. Да и реши он поделиться, расскажи Батильде обо всём этом — разве она поймёт? Разве поймёт хоть кто-нибудь на свете?       Геллерт и сам до конца не понимал, что происходит с ним.       Ему просто было мало дневных бесед с Альбусом, — едва возвращаясь домой, он тут же хватал перо и пергамент и брался за письмо, длинное, не совсем связное, слишком, быть может, восторженное и откровенное. Но о сдержанности Геллерт не думал, он и вовсе забыл, что когда-то с людьми вёл себя подозрительно и замкнуто, носил маски, подбирал слова, чтобы не сказать лишнего, не раскрыть ненароком то, о чём никому знать не следует. Альбусу он сразу же раскрыл себя, полностью, до конца, ни в одном словечке не сфальшивил, ни разу не покривил душой... более того, ему и не хотелось. Он просто знал, что с Альбусом может быть тем, кем и должен быть, — собой. И какое же это было удовольствие, какая немыслимая радость — не врать, не юлить, не прятаться!       Да, совы и правда зачастили по ночам в дом Батильды Бэгшот. И в дом Альбуса Дамблдора. Но Геллерт ничего не мог с этим поделать — слишком короток был день, слишком много мыслей теснилось в голове. Раньше Геллерту казалось — если он и сойдётся с кем-то, ему нужно будет долго, мучительно преодолевать пропасть между собой и этим человеком... Но между ним и Альбусом не было никакой пропасти; они сделали шаг и оказались рядом.       — Ты, наверное, хочешь знать, почему меня исключили из Дурмстранга.       Геллерт говорил с опаской, осторожно подбирая слова. Он сам решил затеять этот нелёгкий разговор, хоть и знал, что Альбус никогда не стал бы задавать ему неудобных вопросов и касаться сложных тем. Но столько всего уже было сказано, столько важных вещей раскрыто... Геллерт не хотел, чтобы между ним и Альбусом оставались какие-то тайны. К тому же... он, наверное, хотел знать, должен был знать, примет ли его Альбус, добрый, мягкий, куда более человечный, чем он сам, любым.       Правда, готовясь к предстоящему разговору, Геллерт всеми силами избегал вопроса: а что делать, если не примет?       Альбус серьёзно кивнул.       — Хочу. Но спрашивать не стал, потому что...       — Потому что, на твой взгляд, мне тяжело говорить об этом? И я бегу от печальных воспоминаний?       — Разве нет?       — Нет, Альбус, всё... иначе, не так, как ты думаешь.       Они сидели на своей любимой лужайке, прячась под деревьями от жары. Геллерт прислонился спиной к стволу и, не глядя на Альбуса, просто не решаясь на него посмотреть, рассказал то, о чём не рассказывал ни родителям, ни Батильде.       Чуть ли не с самого поступления в Дурмстранг Геллерту стало не хватать тех знаний, которые он получал на уроках. Спасала школьная библиотека и большое собрание трудов по магии в кабинете отца, но в конце концов настал момент применять сведения, почерпнутые из книг, на практике. Практических занятий в школе хватало, в том числе и по тёмным искусствам, но Геллерт чувствовал: ему этого мало, он не может ограничиться только этим. Он начал ставить эксперименты. В тайне от всех колдовать, варить зелья, пробовать заклинания... даже изобретать собственные. Ничего такого в этих экспериментах не было, по началу профессора даже одобряли их, но чем дальше, тем теснее становилось Геллерту в одобренных рамках. Он уже не просил разрешения преподавателей провести час-другой в пустом классе, не брал у них записки, дозволяющие взять в библиотеке ту или иную книгу. Нет, он искал в школе укромные уголки и работал там. Проверял действие зелий и заклинаний на стенах, на статуях, на птицах и мелких животных. Но всё-таки магия, особенно та, что связана с защитой, с боем, с тёмными искусствами, применяется к людям.       Геллерт стал вызывать сокурсников на дуэли. Это не было запрещено правилами школы, даже наоборот, поощрялось, и любой ученик мог вызвать другого на бой, уведомив учителей. Но Геллерту не хотелось, чтобы за ним надзирали учителя. Он подбивал нахальных и безрассудных на тайные схватки — по ночам, в пустых коридорах, в тёмных спальнях, пока кто-то стоит за дверями и караулит. Гордых, заносчивых, с ранимым самолюбием — дразнил, оскорблял, провоцируя на драку. К любому можно было найти подход, если приглядеться как следует.       Позже директор назвал это «нападениями» и «опасными для жизни экспериментами», но Геллерт так не считал. Он никому не причинил реального вреда. Да, были случаи, когда кому-то приходилось обращаться к целителю, бывало, что побеждённый соперник сам не мог дойти до больничного крыла... Но все они быстро поправлялись. И уж точно никто не погиб, даже говорить не о чем.       Просто заклинания порой оказывали непредсказуемый эффект. Особенно заклинания из старых, покрытых пылью книг, заклинания, которым не учили на уроках.       Всё случилось из-за одного такого заклинания. А ещё из-за того, что место для дуэли было выбрано неудачное. Это даже нельзя было назвать дуэлью: один из тех, с кем Геллерт сражался прежде, Саймон Таллингтон, решил отомстить за своё поражение и напал после отбоя в тёмном коридоре. Геллерт нападения не ожидал и потому, наверное, повернулся слишком быстро, взмахнул палочкой слишком резко... темнота тоже помешала проделать нужные движения как следует. Заклинание, которое он использовал, требовало точности; оно и так должно было оказать весьма болезненное действие на противника — Геллерт вычитал его в каком-то фолианте о магических дуэлях, — а применённое вот так необдуманно...       Последствия оказались чуть серьёзнее, чем раньше. А разбуженные криком сокурсники и пара преподавателей выскочили в коридор раньше, чем Геллерт успел уйти. Обычно у дуэлей с его участием лишних свидетелей не было, но теперь слишком много глаз наблюдали картину: Геллерт стоит с волшебной палочкой, а на полу неподвижный Саймон с застывшими глазами и бледным лицом.       Саймон был на три года младше Геллерта.       Нападения... Опасные эксперименты... Вопиющий случай... Непозволительный проступок... Безответственность, угроза для жизни других учеников... Разбирательство шло долго, и шансов оправдаться у Геллерта не было, даже если бы кто-то не обнаружил в его спальне рецепты не совсем безопасных зелий и не совсем разрешённые даже студенту последнего курса книги. Историю замяли, дальше школы она не пошла (видимо, чтобы не портить и без того шаткую репутацию Дурмстранга), но Геллерта исключили. Дали день на сборы и спешно отправили домой.       — И вот я здесь, — неловко закончил Геллерт. Он по-прежнему не смотрел на Альбуса и не мог видеть его реакции, но шли секунды, Альбус ничего не говорил, и затянувшееся молчание скручивало всё внутри в холодный, липкий узел. Не нужно было рассказывать. Об этом — не нужно. Лучше бы он соврал, или вовсе не затрагивал эту тему, или приукрасил правду смягчающими деталями... Что ему делать, если Альбус сейчас встанет, уйдёт и никогда больше не захочет разговаривать? Это же Альбус. Несмотря на всё их сходство, невозможную, невероятную близость мыслей и взглядов... кое в чём они действительно разные.       — И что ты хочешь от меня услышать, Геллерт?       — Я...       — В любом случае, что бы ни хотел — не услышишь, даже не надейся.       — Но ты... разве для тебя не... Неужели ты примешь это, Ал? Примешь меня — таким?       — Я уже принял тебя, Гел, как ты принял меня... со всем, что случилось — с матерью, с отцом, с Арианой... Да, я принял тебя таким. Любым. Тем, кто ты есть. Я знаю Геллерта Гриндевальда, и твои слова ровным счётом ничего не изменили.       — Ничего? — не веря тому, что слышит, переспросил Геллерт.       — Ничего, — помедлив секунду, ответил Альбус.       И Геллерт улыбнулся ему, чувствуя, как узел в груди ослабевает... но всё-таки решив, что ещё одну вещь Альбусу рассказывать не станет. Заклинанием, которое не смог одолеть в их первой дуэли Саймон Теллингтон, был Круциатус.       Альбус задремал, разморённый солнцем. Книга, которую он держал в руках, с шелестом упала на траву, веки его опустились, дыхание стало медленным и ровным. Геллерт и сам не чувствовал особой бодрости: они с Альбусом допоздна обменивались записками, да ещё и встретились едва ли час спустя после рассвета. Геллерт с удовольствием закрыл бы глаза и отдался ленивой дремоте... только вот Альбус во сне опустил голову ему на плечо, и это как рукой сняло всякую сонливость.       Альбус не позволял себе дотрагиваться до Геллерта — лишь пара случайных касаний, не больше. Он соблюдал личные границы, те самые, что Геллерт ясно и твёрдо очертил в начале знакомства. Альбус, всегда внимательный и чуткий, не мог не заметить, как не любит Геллерт, когда чужие люди прикасаются к нему. Только вот Геллерту всё чаще хотелось, чтобы Альбус был хоть немного менее внимательным и чутким; чтобы подошёл ближе, нагло вторгся в личные границы, положил руки на плечи, взял ладонь в свои ладони, обнял... Геллерту хотелось этого так сильно, что порой он сам одёргивал себя, сам не верил себе. Желание, впрочем, никуда не исчезало. И теперь, когда Альбус был так близко, Геллерт Гриндевальд растерялся и просто не знал, что делать.       Он не сделал ничего. Он замер, боясь шевельнуться, чтобы неосторожным движением не разбудить Альбуса... не оборвать этот странный, но восхитительный момент. Он сидел, прикрыв глаза, пытался угомонить стук сердца и решительно отказывался думать о том, что же это, чёрт возьми, значит.       — Он просто не понимает, Геллерт! Он никогда меня не понимал! Твердит, что я не забочусь об Ариане, слишком много времени провожу с тобой... будь воля Аберфорта, я бы сидел привязанный к постели сестры и не смел даже шагу сделать! А я просто задыхаюсь в этом доме, Геллерт, я не чувствую себя здесь собой!       Альбус быстрыми шагами мерил комнату, яростно жестикулировал, то и дело срывался на крик. Его глаза сияли злым, лихорадочным блеском, из палочки в руке сыпались искры.       Геллерт заглянул к Дамблдорам в самый разгар семейной ссоры; он переминался с ноги на ногу на крыльце, решая, стоит ли вообще входить, и тут со второго этажа, оглушительно хлопнув дверью, спустился Альбус. Гнев переполнял его. И вот уже несколько минут он, словно химера, запертая в слишком тесную клетку, метался по комнате и ругал младшего брата.       Геллерт лучше кого бы то ни было знал: на самом деле Альбус любит Аберфорта, как он сам когда-то любил своих родителей. Альбусу отчаянно хочется, чтобы брат понял его, разделил с ним мечты и планы, увидел его настоящего... как и Геллерт хотел того же от мамы с папой, тянулся к ним, искал в них не столько любви, сколько признания. Но Геллерт давным-давно распрощался с глупыми надеждами, осознав: его родители и он слишком разные люди, они идут слишком разными путями, чтобы их могло связывать что-то помимо кровных уз. А кровные узы не значат ничего — ты не выбираешь, в какой семье родиться, и к этим родным лишь по названию людям не обязан испытывать тёплых чувств. И уж тем более не обязан всю жизнь сидеть рядом с ними, как собака на привязи, угождать им, подстраиваться под их желания и нужды... Если не нашёл понимания и принятия в семье — что ж, иди дальше, своей дорогой.       Геллерт знал это. Но Альбус ещё верил — если постарается лучше, сможет пробить стену между собой и братом.       Только вот бывают стены, которых не разрушит даже самая сильная магия.       — У него-то вся жизнь впереди, не он старший, не на его плечах забота об Ариане и... обо всём. Да и вообще — Аб никогда не стремился к чему-то большему, для него, может, и нормально было бы сидеть взаперти с больной сестрой... но не для меня! А стоит попытаться объяснить ему — он бросает мне в лицо оскорбления, винит в равнодушии, чёрствости, эгоизме... Я тоже люблю Ариану, я тоже хочу, чтобы с ней всё было хорошо, но я...       Силы в конце концов оставили Альбуса. Он опустился на диван рядом с Геллертом, утомлённо прикрыв глаза.       — Что мне делать, Гел? Как доказать ему, как объяснить, что я... что мне... Да неужто он в самом деле считает, что я останусь в Годриковой Впадине навсегда?       И Геллерт выпалил прежде, чем успел остановить себя или хотя бы подумать над своими словами:       — Да, Ал, он считает именно так.       «Мерлин, что я такое говорю?»       — Он хочет спокойно доучиваться в Хогвартсе, пока ты сидишь дома с Арианой.       «Но это же неправда»       — А потом... я плохо знаю твоего брата, Альбус, но сам ты уверен, что после школы Аберфорт останется здесь и позволит тебе поехать в твоё путешествие? Возьмёт на себя все заботы об Ариане, махнёт рукой на свои планы, закроется в четырёх стенах?.. Мне кажется, он совсем не таков. Прости, если чем-то обидел тебя, но ты же знаешь Аберфорта. Он упрямый, безрассудный, вечно в гуще событий, окружён людьми... по душе ли ему будет образ жизни затворника?       С каждым словом голос Геллерта креп, становился увереннее и твёрже. Слова вылетали сами собой, необдуманные, резкие, но каким-то странным образом попадающие в цель; а цель у Геллерта была, хоть он и не сознавал её в тот момент, а позже не решался сказать о ней вслух даже самому себе. Цель была: во что бы то ни стало убедить Альбуса, что Аберфорт, младший брат, озабоченный, казалось бы, только благополучием Арианы, хочет загнать старшего брата в клетку и защёлкнуть замок.       Альбус верил. Альбус всегда верил тому, что говорит Геллерт.       — Ты прав, Гел... постоянством мой братишка никогда не отличался. Что, если он и вправду... Я этого не выдержу, Геллерт! Я не смогу остаться в этом доме, Аберфорт ошиба...       — И не нужно, Альбус!       Геллерт в самом деле не контролировал себя. Ему казалось, что тело и разум горят в лихорадке — чем иначе объяснишь бешеный стук сердца, жар крови, прилившей к щекам, неосознанный порыв вскочить с дивана, подойти к Альбусу и сжать в руках его ладони.       — Не нужно тебе оставаться в этом доме, Альбус! Ты не должен, и никто, даже Аберфорт — особенно Аберфорт — не сумеет тебя заставить! Альбус, конечно, не ожидал такой вспышки от обычно спокойного и невозмутимого Геллерта; он не отнял рук, но смотрел с каким-то детским изумлением, не зная, что сказать.       — Но ты ведь знаешь, — выдохнул он наконец. — Ты знаешь про Ариану... её нельзя оставлять одну. Она же моя сестра, Гел. Аберфорт — мой брат. Я обязан дать ему время, чтобы спокойно доучиться в Хогвартсе, иначе он...       — Да что с ним случится, Ал? Ну сам подумай, что с ним случится? Аберфорт — не ты, разве Хогвартс так уж нужен ему? Да, он неплохо колдует, но ты же говорил, что дуэлями он увлечён гораздо больше, чем книгами... он не жаждет знаний, как ты, Альбус, у него нет и не будет твоих талантов, твоих стремлений. Так разве имеет право Аберфорт лишать тебя твоей мечты?       Геллерт видел, как его слова что-то меняют в Альбусе: на щеках выступил румянец, пальцы чуть задрожали, глаза расширились, словно увидели нечто прежде скрытое и недоступное взгляду. Альбус понимал, что Геллерт прав. Альбус хотел и не решался поверить Геллерту, хотя слушать ему нужно было себя; Геллерт знал Альбуса лучше, чем кто-либо другой, и знал, конечно,— те же самые слова Альбус в глубине души повторяет каждый день. Аберфорт не может. Аберфорт не смеет. У Аберфорта нет никакого права.       И пускай Аберфорт — его брат, Ариана — его сестра. Они не могут запереть Альбуса Дамблдора в этом доме-клетке навсегда.       — Но что же делать, Гел? — растерянно и даже испуганно спросил Альбус. Он смотрел на Геллерта, как доверчивый ребёнок смотрит на взрослого. — Ты прав, о, ты прав тысячу раз, но ведь Ариана... и Аберфорт...       Геллерт крепче сжал руки Альбуса, с трудом отмахнувшись от желания прикоснуться к ним губами, и тихо сказал — то, что ему хотелось сказать давным-давно:       — Забудь о них. Пожалуйста, Альбус, забудь о них и хотя бы раз в жизни подумай о себе. Чего хочешь ты? К чему влечёт тебя? Твои мечты, твои надежды, Ал... вот что по-настоящему имеет значение!       — Ты знаешь, чего я хочу, — глухо отозвался Альбус. И Геллерт всё-таки не сдержался — подступил к нему ещё на шаг ближе и уткнулся лбом в плечо, не отпуская его рук.       — И я хочу того же. Ал, я хочу, чтобы на поиски Даров мы отправились вместе. Прошу тебя, поедем со мной! Мы сможем... ты и я, для нас не будет ничего...       Геллерт сам себя перестал понимать — он бормотал что-то бессвязное в рубашку Альбуса, не решаясь поднять глаза; он хотел бы стоять так вечно, да ещё вдобавок наложить на себя заклинание слепоты и глухоты. Ему просто не вынести... осуждения и отрицания во взгляде Альбуса, решительного отказа, неизбежных, но справедливых слов о том, что сестра и брат Альбусу важнее, они — его семья, он не может оставить их ради сомнительных планов с человеком, которого знает меньше двух месяцев. Для Альбуса Дамблдора семья превыше всего, как и для любого другого. Кровная связь... но неужели не найдётся в мире человека, с которым Геллерт сможет обрести иные, намного более прочные узы?..       Он сдержал тоскливый вздох и сделал шаг назад, отпуская Альбуса; только вот Альбус не отпустил его. Нет, Альбус удерживал руки Геллерта в своих и смотрел на него сияющими, счастливыми глазами.       — Геллерт, — почти шёпотом сказал Альбус. — Геллерт, я... я об этом только... Конечно, я поеду с тобой!       Когда он влюбился в Альбуса? Когда понял, что его чувства уже нельзя назвать дружбой, пусть и самой крепкой, самой тёплой?.. Геллерт не слишком разбирался в чувствах и отношениях — в Дурмстранге у него были дела поважнее, чем ухаживать за девушками, — но, во всяком случае, точно знал: на друзей не тянет накинуться с поцелуями. А именно этого хотелось Геллерту — всё чаще, всё сильнее, так, что бороться с желанием становилось невыносимо. Он хотел поцеловать Альбуса; сомкнуть руки у него за спиной и уткнуться в шею; заправить прядь рыжих волос ему за ухо; коснуться губами щеки... сделать то, что уж наверняка не делают с друзьями. Он влюбился в Альбуса и совершенно не представлял, как вести себя дальше.       Когда его чувства изменились? Наверное, в тот самый день, когда Альбус отказался от своих родных, чтобы поехать на поиски Даров смерти с ним, с Геллертом. А может, потом, когда они взахлёб обсуждали, что взять с собой, в какое место отправиться в первую очередь, какой Дар искать первым — палочку, мантию или камень... Они обсуждали это как дело решённое и сомнению не подлежащее, и Альбус совсем забыл об Ариане и Аберфорте. Как будто их вовсе не было на свете.       Как будто у Альбуса был только Геллерт.       Они касаются друг друга несмело, осторожно, словно боясь причинить боль; Геллерт не помнит, когда ещё был таким нерешительным, таким... робким, когда боялся чего-то так сильно.       Он боится, что Альбус оттолкнёт его. По-прежнему боится, даже после того поцелуя в саду Батильды — их первого, но далеко не последнего поцелуя, — даже после прямых и открытых признаний в любви. Просто он совершенно не разбирается в этом — в поцелуях, объятиях, прикосновениях, в том, как люди выражают свою любовь друг к другу — и каждый раз, каждый чёртов раз боится сделать что-нибудь не то и обидеть Альбуса. Отпугнуть его. Потерять.       — Можно? — спрашивает он тихо, чувствуя, как горят щёки от стыда. Альбус кивает, застывший, напряжённый, испуганный не меньше Геллерта. И Геллерт чувствует, как тугой узел ослабевает внутри; он наклоняется к Альбусу, легонько касается губами его шеи, спускается ниже. Его пальцы нервно теребят пуговицы чужой рубашки, расстёгивают их наконец, распахивают и спускают тонкую ткань с плеч. Он замирает на миг и смотрит на Альбуса, одними глазами снова спрашивая: «Можно?». Ему до сих пор не верится — да неужели Альбус доверяет ему настолько, чтобы позволить...       Альбус молча тянется к нему, обнимает за шею; Геллерт целует его, слушает тихие стоны и больше не задаёт никаких вопросов.       — Тише ты, Ал, тебя и глухой на том конце деревни услышит!       — Не... неправда... я... тихий как мышь...       Альбус старался как мог: говорил сиплым шёпотом, крепко сжимал губы, но сдавленный смех всё равно вырывался наружу. Геллерт контролировал себя куда лучше, хотя и ему, честно говоря, хотелось расхохотаться в голос. Очень уж нелепая была ситуация: они, как школьники, сидят и хихикают в кустах, а там, с другой стороны, ходит Батильда, едва не застукавшая Альбуса и Геллерта за весьма интересным занятием.       Альбус не хотел, чтобы кто-то знал о них, тем более Батильда и Аберфорт. Геллерт, когда услышал об этом от него, чуть не ляпнул обиженным, совершенно детским голосом: «Ты стыдишься меня, Ал? Стыдишься наших отношений?». Ему удалось вовремя прикусить язык, а потом, прислушавшись к себе, он понял: Альбус чувствует то же, что и сам Геллерт. Нет, они друг друга не стыдились; нет, они не считали свои отношения чем-то непозволительным, грязным, плохим; они могли бы открыть правду всему миру, если бы...       Если бы так не дорожили этой правдой, этой тайной. Если бы не хотели, чтобы тайна принадлежала только им одним.       Но Альбус иногда забывал о собственном намерении хранить секрет и как будто терял голову. Он мог накинуться — почти в прямом смысле слова — на Геллерта в любой момент: когда они шли по узким улочкам Годриковой Впадины, когда сидели на лужайке, когда прощались у двери дома Альбуса, когда пили чай в саду у Батильды. Альбус внезапно замирал посреди дороги или резко поворачивался к Геллерту, хватал его за воротник рубашки, тянул к себе и целовал. Жадно. Долго. А порой с каким-то необъяснимым отчаянием. Таких моментов — когда у Альбуса дрожали руки, краснели щёки, в глазах блестел лихорадочный огонёк, — Геллерт пугался, а другие моменты его смешили. Альбус улыбался краешком губ, хитро, как ребёнок, замысливший шалость, прижимался губами к шее Геллерта и шептал глупые нежности на ухо.       — Сам-то понимаешь, что творится в твоей дурной голове? — со смехом спрашивал Геллерт, тесно прижимая его к себе.       — Ты, конечно, что же ещё? — весело отвечал Альбус. — Всегда ты.       Приступ озорства напал на Альбуса и сегодня — он вскочил неожиданно, смахнув со стола свитки пергамента и чуть не свернув чашки с чаем, и забрался Геллерту на колени. Не то чтобы Геллерт был против, конечно. Когда Альбус делал так, Геллерт забывал обо всём на свете, и о Батильде тоже, разумеется, забыл, но громкий оклик и суетливые шаги прямо за дверью в сад заставили его всполошиться. Он уже хотел оттолкнуть Альбуса и сделать вид, что ничем таким они и не занимались, книжки читали, чай пили, только и всего... но какая-то шальная мысль взбрела в голову Альбуса, и мгновение спустя оба оказались в кустах. Эти кусты отгораживали сад Батильды от дороги, они были густыми и давным-давно не стриженными. Батильда задумчиво топталась с другой стороны и не видела Альбуса с Геллертом. Но если Альбус не перестанет так бесстыдно хихикать, уж точно догадается: в кустах не гномы садовые засели и не соседская собачонка.       — Хватит! — прошипел Геллерт и, одной рукой притянув Альбуса к себе, второй зажал ему рот. — Угомонись наконец! Это было... совсем не смешно!       Он врал, конечно, без толку пытался держать лицо и оставаться серьёзным: смешно действительно было, да ещё как!       Из кустов они, конечно, выползли, когда Батильда ушла в дом, собрали разлетевшиеся листы пергамента и тихонько улизнули из сада. Геллерт выговаривал Альбусу, Альбус смеялся и хитро посматривал на него: я же знаю, тебе тоже было весело, признай это, Гел, не будь таким невыносимым занудой... В конце концов Геллерт сдался. По выученной много лет назад привычке он мог сыграть любую роль и надеть любую маску перед любым человеком — кроме Альбуса. Альбус слишком хорошо его знал. А Геллерт слишком любил этого озорного, непредсказуемого мальчишку, который, один из всех, умел его смешить и втягивать в свои ребячьи забавы: то в шуточную дуэль на волшебных палочках из ветки дуба, то в какие-то глупые игры, то в «догони меня и отбери книжку»... В Дурмстранге все знали Геллерта Гриндевальда как серьёзного, замкнутого, угрюмо глядящего исподлобья юношу, на вид куда старше своих лет. И только Альбус знал его другим. Только Альбусу это было можно.       Дверь ему открыл Аберфорт, и Геллерт на мгновение растерялся: он же точно знал, что Аберфорта сегодня не будет дома, знал, потому и пришёл, а этот маленький гадёныш всё-таки... Геллерт сам себе изумился и прогнал злые мысли прочь. У него не было причин так называть Аберфорта, так злиться на него, ведь это их первая встреча. Она всё-таки случилась, хотя Геллерт всеми силами старался её избежать, сам не зная, почему. Должно быть, просто чувствовал — ничего хорошего встреча не принесёт ни ему, ни Альбусу.       — Надо же, — протянул Аберфорт, окидывая Геллерта пристальным взглядом. — Сам мистер Гриндевальд пожаловал в гости.       Со слов Альбуса Геллерт знал, что Аберфорт недолюбливает его; а как иначе, он же увёл старшего Дамблдора из семьи, забивает ему голову «всякими сказками», отвлекает от забот о больной сестрёнке. На дружелюбный приём Геллерт и не рассчитывал, но всё-таки не ожидал услышать столько яда, столько язвительной насмешки в голосе Аберфорта.       — Добрый день, — улыбнулся он. Вежливо, добродушно, сделав вид, что ничего не заметил. — Я бы хотел...       — Да-да, ты бы хотел увидеть Альбуса. Как будто вы и так не видитесь каждый день и не гоняете туда-сюда сов по ночам.       Аберфорт явно хотел устроить скандал, прямо тут, на крыльце собственного дома. И уж точно не собирался пускать Геллерта за порог. Он стоял, скрестив руки на груди, загораживая дверной проём, и пялился на гостя не то что со скрытой враждебностью, а с откровенной, ничем не прикрытой ненавистью.       — Геллерт! — из-за спины брата появился Альбус и шагнул навстречу Геллерту, словно бы и не заметив напряжения, почти ощутимо трещавшего в воздухе. Он заметил, конечно. Но, отодвинув плечом с дороги Аберфорта, взяв Геллерта за руку и потянув за собой в дом, он без слов приказывал брату: молчи, не смей ничего говорить, иначе пожалеешь. Может быть, Аберфорт понял это — едва слышно фыркнул, отступил с прохода и сунул руки в карманы, отвернувшись: делай, мол, что посчитаешь нужным, мне-то какое дело? Но тяжёлый взгляд, сверливший его спину, Геллерт чувствовал до тех пор, пока они с Альбусом не остались в гостиной одни, закрыв за собой дверь.       Может, если бы не встреча с Аберфортом, Геллерт не сделал бы то, что сделал. Не выскользнул бы ночью из дома, тихо, чтобы Батильда не услышала, не пришёл бы по тёмной, уснувшей улице к дому Дамблдоров, не вскарабкался бы по веткам дерева, росшего под окном Альбуса. Через стекло было видно — Альбус не спит; он расхаживал по комнате с пером и листом пергамента в руках, с радостной улыбкой обернулся на стук в окно. Наверняка он ожидал увидеть на подоконнике сову Геллерта, но уж точно не самого Геллерта.       — Ты с ума сошёл, что ли? — прошептал то ли изумлённо, то ли возмущённо Альбус, открывая окно и впуская Геллерта в комнату. — Твоя сова заболела и ты решил доставить письмо сам?       Геллерт ухмыльнулся, разводя руки в стороны и демонстрируя, что никакого письма у него с собой нет. И на секунду почувствовал себя неразумным школьником, который делает глупые вещи сдуру, чтобы потом о них пожалеть. В самом деле, для чего он вломился к Альбусу в дом посреди ночи? Что он собирается делать дальше? А если Ариана, услышав голоса из комнаты брата, проснётся, если услышит Аберфорт...       При мысли об Аберфорте всё остальное тут же вылетело у Геллерта из головы. Да, он поступил глупо, но какой смысл обманывать себя — он прекрасно знает, зачем так поступил.       Резким движением он схватил Альбуса за рубашку и толкнул на кровать; пружины тихо скрипнули, когда Геллерт прижал запястья Альбуса к одеялу, наклонился над ним и впился в губы каким-то лихорадочным, слишком жёстким, наверное, поцелуем. Альбус выгнулся под Геллертом, застонал едва слышно, а потом тело его обмякло; он ответил на поцелуй, и только минуту спустя, отстраняясь и тяжело дыша, выдохнул:       — Да ты точно... сошёл с ума, Гел. Мы же могли... завтра... незачем было...       Геллерт не дал ему договорить — забрался руками под рубашку, прижался губами к шее... сделал всё, чтобы Альбус замолчал. Геллерт не хотел расспросов, не хотел объяснять свой поступок, не хотел озвучивать мысли вслух. Он целовал Альбуса и чувствовал, как по всему телу пробегают тёплые волны от его сдерживаемых стонов. Геллерт был бы не против, если бы Альбус стонал во весь голос, громко звал его, Геллерта, по имени... пусть проснётся Аберфорт, пусть придёт сюда и увидит, что Геллерт делает с его старшим братом. И не где-нибудь, а именно здесь, в их доме, в том доме, в котором Аберфорт не прочь бы запереть Альбуса навсегда. Пусть этот мальчишка, наглый, заносчивый, самовлюблённый, знает: Альбус принадлежит не этому дому и не ему.       Альбус — только Геллерта.       — … с ума сошёл! Ты же знаешь, её нельзя оставлять одну!       — … присмотришь, Аб. Почему этим должен заниматься только я?       Геллерт услышал голоса Альбуса и Аберфорта — громкие, злые голоса, — и не стал колебаться, как в тот, прошлый, раз. Он пересёк холл размашистым шагом, распахнул дверь в сад и увидел то, чего и следовало ожидать: братья стояли друг напротив друга, Аберфорт — красный, сердитый, со сжатыми кулаками и горящими гневом глазами, Альбус — нарочито спокойный, но уже готовый сорваться на крик. Конечно, шумную сцену не могла не услышать Ариана. Девочка была тут же, испуганно прижалась к дверному косяку, стиснув на груди руки.       — Хватит, — умоляющим голосом говорила она и вытирала мокрые от слёз щёки. —Не нужно ругаться... пожалуйста, хватит!       Альбус и Аберфорт не слышали её, а появления Геллерта не заметили вовсе.       — Не ты ли, когда умерла мама, убеждал меня: нельзя бросать Хогвартс, надо доучиться, не волнуйся, я справлюсь, я прослежу за ней, ведь я такой хороший старший брат...       — И я следил, Аб! Я делал для Арианы что мог, но не думаешь ли ты, что я останусь...       — Ну конечно, я не думаю, что ты останешься здесь, Альбус! Ты слишком честолюбив, чтобы сидеть дома с больной сестрой и бестолковым братом, тебе нужны свершения, открытия, слава — тебе всё нужно, кроме семьи!       — Он сделал для семьи достаточно, Аберфорт.       Оба вздрогнули и повернулись к Геллерту. На лице Альбуса отражались смешанные чувства — он и рад был приходу Геллерта, и в то же время стыдился, что Геллерт стал свидетелем этой гадкой сцены. А вот Аберфорт... по его взгляду казалось, что он готов, наплевав на любые запреты, ударить в Геллерта непростительным заклинанием.       — Убирайся, — бросил он, всем своим видом демонстрируя, что снисходит до обращения к нежеланному гостю. — Не видишь, что ли, мы заняты семейным разговором.       И словно выделил слово «семейным»; сколько раз Геллерт сталкивался с Аберфортом, а этот наглый мальчишка никогда не упускал шанса ткнуть его носом: ты Альбусу не семья, ты ему никто, нечего тебе делать в нашем доме и в нашей жизни.       — Уберусь, — спокойно ответил Геллерт. — Если скажет Альбус.       — О, Альбус никогда этого не скажет. Он же души в тебе не чает — да, братец? Так помешан на своём новом дружке, что готов бросить родную сестру ради путешествий с ним.       Уже неделю Альбус раздумывал, как сказать Аберфорту, что со дня на день уезжает с Геллертом на поиски Даров смерти. Решение было принято и сомнению не подлежало, Геллерт и Альбус договорились обо всём... последним препятствием оставался Аберфорт; Альбус боялся говорить с ним, не знал, как объяснить ему, чтобы он понял, как доказать, что поспешный отъезд вовсе не означает отречения от семьи или чего-то подобного... Геллерт полагал, что надо лишь поставить Аберфорта перед фактом. Как он сам, уезжая из дома в Годрикову Впадину, поставил перед фактом своих родителей. Но Альбус всё же слишком любил брата, чтобы так поступить, и Геллерт молчал, надеясь, что ситуация разрешится сама собой.       Что ж, видимо, не разрешилась. Попытки Альбуса начать сложный разговор обернулись скандалом.       — Я не бросаю вас, Аб, — ответил Альбус. Ярость сама собой затухла в его голосе, оставив только усталость; он уже видел, уже знал точно, что понимание между ним и Аберфортом невозможно, знал, что не получится сохранить одновременно семью и свободу.      — А что же ты делаешь? — снова повернувшись к нему, ехидно спросил Аберфорт. — Ты уезжаешь с ним на поиски каких-то детских сказочек... как надолго, Альбус? Когда ты вернёшься? И вернёшься ли? Может, он для тебя — шанс наконец избавиться от нас, таких неудобных, таких назойливых родственников? Мы же в тисках тебя держим, да? Мы мешаем тебе и твоему... приятелю покорять магический мир. Сидеть дома с больной сестрой — недостойно, мелко для Альбуса Дамблдора!       Геллерт хмыкнул, даже не пытаясь спрятать улыбку. Глупый, глупый Аберфорт... неужели он не понимает, что, если хочет удержать Альбуса в этом доме, стоило бы выбрать совсем иной тон? От насмешек, язвительного презрения и пренебрежения Альбус не станет чувствовать себя более виноватым — нет, только разозлится, только укрепится в своём намерении уйти. Мальчишка сам подталкивает брата к последнему шагу.       И Альбус действительно разъярился ещё сильнее: гнев, казалось бы, угасший, вспыхнул снова, глаза опасно заблестели; резким движением Альбус вскинул голову и явно собрался что-то сказать — что-то, что стало бы решающим, ставящим точку... Но именно в этот момент чёртов Аберфорт внезапно осознал свою ошибку. И выбрал иную тактику. Плечи его опустились, руки безвольно повисли вдоль тела; мальчишка посмотрел на Альбуса и тихим, тусклым голосом сказал:       — Послушай, Ал... Я понимаю, как тебе хочется уехать. Правда понимаю. Ты о многом мечтаешь, у тебя есть планы на жизнь, и к ним явно не относится роль сиделки при больной сестре... Я понимаю, Ал, но и ты пойми. Ты нужен Ариане, мы оба нужны. У неё никого не осталось, кроме нас. Мы же семья, Альбус, мы должны держаться вместе... чтобы Ариану не отняли у нас и не заперли в Мунго. Она не выживет там, ты же знаешь, она там пропадёт... Я думаю об Ариане, и ты подумай о ней, хотя бы немного подумай, прошу тебя.       Да, он знал, что сказать, приберегал самые меткие, самые правильные слова напоследок. Альбус тут же забыл о намерении поставить младшего братца на место; на его лице отразилась растерянность, он стоял, словно обездвиженный заклинанием, и беспомощно переводил глаза с Аберфорта на Геллерта, с Геллерта на Аберфорта. Геллерт знал, что происходит сейчас в его голове. Там бились лихорадочные, полные стыда и раскаяния мысли: да, мечты мечтами, да, честолюбие честолюбием, но его сестра действительно больна и нуждается в присмотре, а младший брат прав, о, как он прав, и он же просит, он умоляет не бросать семью, ну а семья — самое важное, ничто на свете не может быть важнее...       Геллерт ничуть не сомневался в любви Альбуса. Да, Альбус любил — так же сильно, как сам Геллерт любил его. Но слишком сильна была связь с семьёй, слишком умело Аберфорт сыграл на струнах этой связи; ещё пара мгновений, и всё будет кончено, и Альбус скажет...       «Прости, Гел, но я не могу так с ними поступить. Я должен остаться»       — Не указывай ему, что делать! Он вполне может решить сам!       Геллерт разбил тишину, застывшую между братьями, подошёл к Альбусу и встал рядом с ним, так, что их плечи соприкоснулись. Прямо и вызывающе он посмотрел на Аберфорта: нет, тебе не удастся отнять его у меня, он будет со мной, будет моим, ты не удержишь его, как бы ни пытался.       Аберфорт понял это. Его глаза сузились, как у раздражённой кошки, которой наступили на хвост, и он снова бросился в атаку, повторяя прежние ошибки, выставляя себя взбалмошным идиотом в глазах Альбуса. Геллерту только того и было нужно.       — Заткнись! Тебя вообще... никто не звал сюда! И без твоих ценных советов разберёмся!       — Так ты будешь ещё и мне указывать, малыш? Не кажется ли тебе, что в твоём возрасте...       — Я в своём возрасте, видимо, понимаю больше, чем вы оба!       — И что же ты понимаешь, о величайший колдун всех времён? Поделись с нами, будь так добр!       — Я понимаю, в отличие от вас, что никакие достижения, никакая погоня за сказочными Дарами смерти не стоят отречения от семьи!       — Конечно, не стоят — для тебя, глупец! Ты не понимаешь, что такое Дары смерти, не понимаешь, почему Альбус и я хотим их отыскать...       — Да куда уж мне понять таких гениальных магов, как вы! Тихие всхлипывания Арианы стали громче; Альбус тронул Геллерта за плечо.       — Гел... не надо, хватит. Ты ничего не докажешь ему. И я не докажу. Мы только пугаем Ариану.       Аберфорт мрачно усмехнулся.       — Мы? Значит, ты на его стороне, Альбус?       — Он на моей стороне, потому что я не отмахиваюсь от него! — резко бросил Геллерт, на шаг подступая к Аберфорту.       — Да ну? И сколько же вы знакомы, позволь спросить, — что-то около трёх месяцев?       — Да. И за это время я успел узнать Альбуса гораздо лучше, чем знаешь его ты, глупый мальчишка!       — Не смей называть меня так! И ты совсем не знаешь Альбуса. Он на всё готов ради семьи, тебе не заманить его своими детскими сказками. Ал, — Аберфорт снова повернулся к брату, — я же знаю тебя, знаю, что ты не такой, как этот... ты не оставишь Ариану, не позволишь, чтобы её забрали...       — А может, и лучше, чтобы её забрали! В больнице Святого Мунго за ней присмотрят, там ей самое место, и Альбус не будет вынужден...       — Что ты такое несёшь! Не смей так говорить о нашей сестре!       Аберфорт быстрым, внезапным движением выхватил из кармана волшебную палочку и наставил её прямо на Геллерта, а затем в ярости посмотрел на брата:       — Ты слышишь? Слышишь, что он говорит, Ал? Да ему и дела нет ни до кого, кроме себя, он хочет воспользоваться тобой для своих целей, он хочет, чтобы ты пошёл с ним и помог ему, а потом...       Геллерт не дал ему договорить. Он рванулся вперёд, не понимая, что делает, едва слыша за спиной испуганный вскрик Альбуса; палочка оказалась у него в руках словно бы сама по себе, и чужим, хриплым голосом сорвалось с губ:       — Круцио!       Нет, он не хотел причинять боль Аберфорту, не хотел по-настоящему навредить ему. Он бы не стал, конечно, использовать непростительное заклинание, если бы на секунду, хотя бы на секунду, остановился и подумал. Но у Геллерта не было секунды, мысли начисто вымело из головы, и осталось одно, невыносимое, жгучее желание: пусть этот несносный, наглый мальчишка замолчит, пусть он замолчит и не смеет!..       Аберфорт закричал и рухнул на колени, его тело сотрясали, выгибали жуткие судороги. К нему одновременно бросились Ариана — плача, окликая по имени, спотыкаясь на траве, и Альбус — оттолкнув Геллерта с дороги плечом. Геллерт замер, медленно опуская руку с палочкой.       — Альбус, я... прости меня, я вовсе не хотел...       Альбус, склонившийся над братом, поднял на него глаза, и никогда прежде Геллерт не видел в них столько боли, гнева и ужаса. Под этим взглядом всё внутри скрутилось в холодный, болезненный узел, словно самого Геллерта ударили Круциатусом. Нет... не может быть... Альбус не должен так смотреть на него...       — Хотел, — глухо и горько проговорил Альбус. — Ты хотел, Геллерт, иначе, сам знаешь, заклинание бы не сработало.       Аберфорт больше не бился на земле — затих, тяжело дыша, и мутными глазами смотрел на Геллерта; в его рукав вцепилась Ариана, бледная, заплаканная, что-то отчаянно бормотавшая. Аберфорт улыбнулся ей, сжал её руки своими и сказал, что всё будет хорошо; а потом одним резким движением вскочил на ноги и поднял волшебную палочку.       Геллерт не ожидал от него такой прыти и едва успел отразить заклинание. Он не был уверен, сумеет ли отразить второе... но между ним и Аберфортом внезапно встал Альбус.       — Нет, Аб. Не надо.       — Не надо?! Но ты же видел, как он... неужели ты будешь верить ему после такого, Ал?!       Несколько долгих секунд Альбус молчал, а потом тихо сказал как будто самому себе, а не брату:       — Не знаю.       Он был сейчас далеко, бесконечно далеко от Геллерта, и голос его звучал совсем чужим, незнакомым, и слова эти — два коротких слова — вцепились в горло, как голодные гриндилоу. Первый порыв был — схватить Альбуса за руку, объяснить ему, оправдаться перед ним, но Геллерт задавил эту жалкую мысль; какие тут могут быть объяснения, какие оправдания, если он применил запрещённое заклинание к его младшему брату. Не скажешь ведь: прости, я так испугался, что он тебя убедит, и ты останешься с ним; прости, мне было страшно тебя потерять; прости, я не хочу делить тебя с твоей семьёй, ты мой, ты только мой, а он хотел отнять тебя, разлучить нас; прости, я так боюсь снова остаться один.       — Тогда отойди, Ал, отойди в сторону! — кричал Аберфорт, оттесняя брата с дороги, красный от гнева, готовый, кажется, убить Геллерта если и не с помощью заклятий, то просто голыми руками. — Он получит за всё!       У этого щуплого, неумелого мальчишки не было шансов против Геллерта; может, он и сам это понимал, но кинулся на него, как безмозглые пикси кидаются на гиппогрифа, с горящими ненавистью глазами. И Геллерт почувствовал, как ненависть вскипает в нём самом. Аберфорт. Во всём виноват Аберфорт. Если бы не он, ничего бы не случилось, злость не вырвалась бы наружу в этом заклинании; и Альбус не смотрел бы на него так — отрешённо, растерянно, непонимающе... словно не любит, и не любил никогда, и видит перед собой постороннего, да ещё опасного и непредсказуемого человека.       Этот проклятый Аберфорт во всём виноват.       С каким-то жутким, его самого испугавшим рычанием Геллерт взмахнул палочкой и послал в Аберфорта ещё один Круциатус. Но теперь он точно хотел причинить боль — да, хотел, больше всего на свете жаждал увидеть, как мальчишка скрючится на земле, будет кричать и умолять прекратить пытку. Пробуя разные заклинания, в том числе запретные, на учениках Дурмстранга, Геллерт всегда оставался спокоен, едва ли интересуясь процессом — его волновал результат. А сейчас заклинание получилось таким, как надо, — сильным, неумолимым, полным жажды насладиться чужими страданиями... и оно достигло бы своей цели, легко попало бы в медлительного Аберфорта, если бы не Альбус. Альбус оказался быстрее и проворнее брата — он отразил заклятье одним резким движением.       — Давай ещё раз, Геллерт, — бросил он с горечью разочарования в голосе. — Давай снова свой Круциатус. Мне ты тоже хочешь причинить боль?       Нет, нет... только не тебе, Альбус... тебе — никогда...       — Вам обоим! — выкрикнул Геллерт и метнул в Альбуса Экспеллиармусом.       Это в шуточных дуэлях с обломками веток вместо волшебных палочек Альбус мог поддаваться Геллерту и, смеясь, объявлять, что сдаётся на милость победителя. В настоящей драке Альбус ловко уворачивался от заклятий, стремительно взмахивал палочкой, наступал на Геллерта и ни на миг не давал ему послабления. Из-за плеча старшего брата выныривал Аберфорт и тоже выкрикивал «Экспеллиармус», «Экспульсо», «Остолбеней». Альбус одновременно отталкивал в сторону брата — не для того, с болью подумал Геллерт, чтобы помешать ему атаковать, а чтобы уберечь от опасности — и сыпал заклинаниями. Всеми, какие знал. И Геллерт отвечал ему тем же, впервые сражаясь с кем-то по-настоящему. Да, были учебные дуэли в Дурмстранге, были и поединки, на которые Геллерт провоцировал сокурсников, чтобы испытать себя, свою силу, возможности боевой магии... Но ни разу ещё он не сходился с равным по силе соперником. Ни разу не сражался с человеком, которого любит.       Впрочем, он и не думал об этом в те лихорадочные минуты. В промежутках между заклинаниями у Геллерта не оставалось времени ни дух перевести, ни хотя бы задать себе вопрос: что он делает, что же он такое делать, как до такого дошло?.. Надо остановиться, надо прекратить эту глупую, невозможную драку, пока не стало слишком поздно... Но поздно, видимо, уже стало. Альбус не был намерен прекращать. И Геллерт, двигаясь кругами по саду, едва понимая, чьё заклинание летит в него, быстро и почти бездумно рассекая воздух палочкой, чувствовал: сейчас не только Аберфорт ненавидит его, но и Альбус тоже. А сам он... нет, ни капли ненависти в нём не было. Злость была. Сильная, мощная, она и толкала его вперёд, двигала его рукой, выкрикивала заклятия, среди которых «Круцио» встречалось тоже. И против этой злости не было чар, не было способов унять её или хоть немного затушить. Геллерт не сумел бы остановиться, даже если бы очень захотел.       Разноцветные вспышки мелькали в воздухе. Скамейка, стоявшая в саду, треснула, опрокинулся столик, полетели на землю книги, чашки и ложки. Небольшую мраморную статую разнесло на куски шальным заклинанием. Искры шипели и осыпались на землю, струи красного пламени сталкивались и поглощали одна другую, листья с шорохом осыпались с кустов, окружающих сад. Земля уже покрылась обугленными пятнами.       Геллерт, Альбус и Аберфорт не видели Ариану, они вообще забыли, что девочка тоже в саду вместе с ними. Потом Геллерт часто думал о том, как же всё произошло. Должно быть, Ариана так и сидела на земле, наблюдая за схваткой, за бешеными вспышками той самой магии, которую боялась и хотела вытравить из себя. Магия всегда пугала её — Геллерт знал, ему рассказывал Альбус, а особенно такая — яростная, безумная, грозящая причинить боль. Ариане стало так страшно — не за себя, конечно же, за братьев, что она закричала. Тот крик Геллерт услышал, а в следующий момент увидел и саму Ариану — девочка бежала к ним троим по траве, заливаясь слезами, умоляя их прекратить. Она бежала и даже не думала о том, что разнимать дерущихся волшебников опасно.       Он увидел её, но не окликнул, не предостерёг — просто не успел об этом подумать: ему пришлось спешно отражать Оглушающее заклинание. Геллерт метнул такое же в Аберфорта и Альбуса. Братья, отражая атаку почти синхронно, не замедлили ответить своей — заклятья, как две шутихи, столкнулись в воздухе, на землю посыпались искры, и всё вокруг залило ослепительным красным светом. Свет погас, Геллерт напружинился, готовясь к новому удару, и в эту секунду — одновременно с Альбусом и Аберфортом — заметил Ариану на земле; девочка как будто поскользнулась и упала, неловко подвернув ногу, но сейчас пошевелится, приподнимется и встанет... Ариана не шевелилась. Она лежала, раскинув руки, с широко открытыми глазами, тихая, неподвижная. Она умерла.       А дальше Геллерт беспомощно стоял, держа в ослабевшей руке палочку, и смотрел, как братья Дамблдор падают на колени возле тела сестрёнки. Лицо Аберфорта, обычно злое, насмешливое, равнодушное, исказилось страданием, безумным, безысходным страданием; он встряхивал Ариану за плечи, плакал, умолял её очнуться, тряс старшего брата и просил, чтобы тот наложил заклинание, да какое угодно, он же лучший колдун своего поколения, он должен знать, что делать!.. Альбус не отвечал, только смотрел на сестру застывшим, мёртвым взглядом. Он не смотрел на Геллерта, но Геллерт знал — он всегда знал, — какие лихорадочные мысли мечутся в нём, какой вопрос Альбус задаёт самому себе, снова и снова, не находя ответа.       Геллерт спрашивал себя о том же.       Кто? Кто убил Ариану? Чьё заклинание попало в неё? От чьей руки погибла эта добрая, тихая, ни в чём не повинная девочка?       Геллерт молча подошёл к братьям и опустился на землю возле Арианы. Аберфорт вскинулся, неосознанно потянулся к волшебной палочке, упавшей на траву, сверкнул злыми, мокрыми от слёз глазами. «Убирайся, — наверняка хотел сказать он, — убирайся, во всём виноват ты, Ариана — наша сестра, тебе здесь делать нечего!». Альбус тронул его за плечо и едва заметно покачал головой.       Втроём они подняли хрупкое, почти невесомое тело, занесли его в дом и уложили на диван в гостиной. Тот самый вопрос, невысказанный, отчаянный, витал над ними в воздухе; он не давал покоя и после, когда Геллерт, низко опустив голову, брёл по улице к дому Батильды. «Кто? Кто убил её? Это было заклинание Аберфорта, Альбуса... или моё?» Только эта мысль, как обезумевшая птица в клетке, билась у него в голове, и ни о чём больше невозможно было думать; впрочем, и смысла не имело. Всё рухнуло, внезапно, непредсказуемо, но теперь уж точно — навсегда. Ничего нельзя поправить. Нельзя стереть Альбусу память, нельзя вернуть к жизни его любимую сестру. «Как? — спрашивал себя Геллерт, лёжа ночью без сна и невольно прислушиваясь: не постучит ли в оконное стекло сова с привязанным к лапке письмом. — Как до этого дошло? Как я мог сорваться и... Но если бы Аберфорт не... если бы я... Но я ведь не хотел, чтобы так получилось, я не виноват! И всё же... если бы я не вмешался, если бы не использовал Круциатус...»       От этих назойливых, жалящих, как саламандров огонь, мыслей становилось тошно. Геллерт лежал на постели, наблюдал за пляской теней по потолку. Его скручивало от боли — почти реальной, физической, — жаркими волнами окатывал стыд, и вина впивалась в сердце: он виноват, о Мерлин, как же он виноват!.. Геллерт лежал и знал, что прислушивается напрасно: больше Альбус не напишет ему ни одного письма. Никогда.       Письмо всё-таки пришло рано утром — спустившись к завтраку, Геллерт увидел встрёпанную сову посреди стола и свиток пергамента в руках Батильды.       — Вы с Альбусом перешли на утреннюю почту, Геллерт? — с улыбкой спросила бабушка. — Вам в три раза больше часов в сутках надо — может, тогда наговорились бы...       Геллерт её не слушал и даже не стал из вежливости дожидаться окончания тирады. Совсем уж невежливо он выхватил письмо, развернул и жадно вчитался в две короткие, слегка смазанные строчки.       Альбус звал его к себе, и Геллерт выскочил из дома под удивлённый возглас Батильды («А как же завтрак, дорогой?!»), пустился бегом по узким улицам деревни, наталкиваясь на случайных прохожих и совсем не слыша окрики вслед. Сердце бешено колотилось о рёбра, кровь стучала в висках, и просто чудом казалось, что Геллерт не налетел на дерево или не запнулся о камень. Он совершенно не разбирал дороги. Впрочем, дорога эта была изучена до последнего камешка — сколько раз он ходил по ней, чувствуя себя умиротворённым и счастливым, ведь ещё пара минут и он увидит Альбуса... его Альбуса...       По-прежнему ли Альбус — его?       «Я всё объясню, — думал Геллерт, с трудом переводя дыхание, — я всё ему объясню. Мы просто поговорим, и всё будет как прежде. На поиски Даров мы отправимся... если и не сейчас, то позже, но отправимся непременно. Всё будет хорошо. Будет как раньше. Я смогу... объяснить... попросить прощения... и Альбус простит меня!»       — Клятва на крови?..       Они стояли в саду, там, где ещё оставались на земле обугленные пятна, лежали облетевшие с деревьев листья, зияли прорехи в живой изгороди, а в воздухе почти реально слышался треск заклятий и крики ярости.       За одну ночь Альбус как будто постарел на десяток лет; под глазами у него залегли серые тени, взгляд потух, кожа побледнела, верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, волосы — взлохмачены.       — Да, — ответил он. И голос тоже не принадлежал ему, Альбусу, которого Геллерт знал и любил. Чужой, надтреснутый, лишённый каких-либо эмоций голос. — Я хочу, чтобы мы с тобой поклялись... не сражаться. Из-за нас погибла Ариана, но больше никто не погибнет, Геллерт, больше никто и никогда.       Геллерт так и не сумел заснуть вчера и все долгие, тяжёлые, душные часы до рассвета мучительно размышлял: что он скажет Альбусу, если Альбус хотя бы один, последний раз согласится с ним поговорить? Слова, которые ему удалось найти, казались нелепыми, бессмысленными, ничего не объясняющими; и все они разом исчезли, забрав с собой и уверенность, что объяснить он всё-таки сможет, и надежду на то, что Альбус его простит, и веру в то, что как-нибудь, каким-то немыслимым образом, всё разрешится к лучшему.       Геллерт почувствовал, как силы оставляют его, а горло сжимает холодным, липким ужасом. Он стоял, беспомощно глядя на Альбуса, и совсем не знал, что сказать.       — Это могло быть заклинание Аберфорта, — пробормотал он наконец. И за эту глупую фразу ему даже не стало стыдно; что ни говори теперь, какие слова ни подбирай... всё — без толку.       Альбус стоял чуть поодаль от него, спрятав руки в карманы, не подходя ближе и даже не поворачиваясь. Он словно бы говорил не с Геллертом, а с травой у себя под ногами.       — Да, могло. Но мы этого никогда не узнаем, Геллерт. И я не хочу, чтобы такое повторялось впредь... с кем бы то ни было.       Геллерт знал кое-что об обязательных магических контрактах: Кубок огня на Турнире трёх волшебников, Непреложный обет, клятва на крови... Волшебники дают друг другу некое обещание и, что бы ни случилось, не могут нарушить его; почти не было сведений о том, что же происходит с теми, кто рискнул не выполнить обещанное, солгать, расторгнуть договор... но уж точно ничего хорошего.       «Ты не забудешь меня, Альбус? А ты — меня, Геллерт? Мы найдём Дары вместе, да? Пожалуйста, обещай мне, что будешь рядом». Сколько таких клятв — прошёптанных в темноте, произнесённых громко, во весь голос, чтобы слышал мир, не магических, но крепких и нерушимых — давали они с Альбусом друг другу. Всё делить на двоих. Повелителями смерти стать только вдвоём. Не разлучаться. Всегда быть вместе. Геллерт готов был обещать Альбусу что угодно — убить за него, умереть за него, — и каждое такое обещание было бы правдой; но эта клятва... этот контракт, который хочет заключить с ним Альбус... Геллерту хотелось рухнуть на колени и завыть — от боли, горечи и отчаяния. Он понимал — нет, знал точно, несомненно, — что эта клятва станет для них обоих последней.       — Не повторится, — тихо, почти шёпотом сказал он, и вряд ли Альбус его услышал.       Они стояли в саду, посреди поля боя, там, где умерла Ариана и кончилось всё. Они подняли волшебные палочки одновременно и сделали по одному тонкому, едва заметному разрезу на ладонях.       — Я никогда не вступлю в схватку с Геллертом Гриндевальдом, — произнёс Альбус почти не дрогнувшим голосом. И Геллерт повторил за ним, как эхо:       — Я никогда не вступлю в схватку с Альбусом Дамблдором.       Я никогда не забуду тебя.       — Я никогда не причиню вред Геллерту Гриндевальду.       — Я никогда не причиню вред Альбусу Дамблдору.       Я никогда не перестану тебя любить.       — Клянусь в этом на крови.       — Клянусь в этом на крови.       Они смотрели друг другу в глаза, когда сплетали пальцы и смешивали свою кровь в одно. Две алые капли поднялись в воздух, закружились, растаяли, а на их месте появился флакон из прозрачного стекла, горячий на ощупь. Клятва была заключена, больше не имело смысла держаться за руки, но Геллерт не хотел — не мог — отпустить Альбуса. Это был конец. Последние слова — слова прощания — ещё не были сказаны вслух, но это был конец, и Геллерту хотелось хотя бы на миг, на жалкое, коротенькое мгновение удержать пальцы Альбуса в своих. Обмануть себя. Потешить сладкой надеждой. Поверить самому, что, пока он держит Альбуса за руку, пока Альбус держит его, пока их кровь, соединяясь, стекает по ладоням... они — ближе, чем братья, их связь — прочнее, чем любая кровная. И так будет всегда.       Но миг кончился, руки расцепились, и фиал с кровью тихо упал на траву.       — Пускай он будет у меня, — сказал Геллерт, и Альбус молча кивнул. Время для слов тоже кончилось. Слова больше ничего, ничего не могли изменить.       Геллерт уехал из Годриковой Впадины тем же вечером, не сказав ни слова Батильде, ничего не взяв с собой, кроме флакона с двумя каплями крови.