В половине шестого

— Слушай, Арс, — затягиваясь и поражаясь собственной внезапности, выдает Антон. — Может, нам с тобой… съехаться? Арсений, кажется, забывает, как функционировать — замирает над балконной перегородкой, смотрит куда-то вниз и дышит тихо-тихо, почти неслышно — если бы не редкие моргания, Антон бы подумал, что тот отрубился. От этой мысли его передергивает, и он вновь тянет к губам сигарету. Он не знает, как давно эта-самая-мысль появилась в его голове. Просто раз — и он уже представляет, каково это — просыпаться с этим человеком не в гостиничном номере, а потом сбегать, чтобы их не-дай-боже кто-то из ребят поймал с поличным, а в собственной квартире, спальне, кровати, где все — их. Где нет ржущего Сережи, прячущего ухмылку Димы и раздраженного Стаса, который бубнит себе под нос ругательства, потому что «вы снова слишком отвлекаетесь!». Он представляет, каково это — целовать тогда, когда вы хотите этого, а не выхватывать моменты украдкой, где-то в гримерке, когда все вышли, где-то за кулисами, когда вы остались наедине — это слово петлями скручивается у Антона под сердцем, — когда вы просто рядом — и все. Говорить: пока-пока, выдержка, было приятно иметь с тобой дело, но ты нам уже вот где сидишь — и проводить по шее, сцеловывать падающие на лицо тени. Он думает, видит, воображает — и теряется. Арсений не всегда рядом, но это и не плохо, и не хорошо — нейтрально, и вот это напрягает. Антон хочет, чтобы было «хорошо», а не «тш-ш, нас услышат» и «дурачина, поправь воротник… пятнышки». Арсений говорит «пятнышки», и Антон буквально тает на месте — неужели этому человеку действительно исполнилось тридцать шесть? Может, на три десятка меньше? Он задумывается и тушит сигарету. Поправь воротник, дурачина. Антон кидает взгляд на Арсения — тот со странным блеском в глазах смотрит на него. Тш-ш, нас могут услышать. — Не услышат, — говорит Антон и отталкивается от балконной перегородки, практически мгновенно сталкиваясь носами с Арсением. Тот дышит спокойно, размеренно, но в глазах — темных, глубоких омутах — блещет что-то, похожее на закручивающийся в спираль ураган. — Слышишь? Нас с тобой… никто… Не услышит. Слова растворяются на чужих — близких во всех смыслах — губах, руки впиваются в слегка шершавые и крепкие ладони, и Антон внезапно ловит себя на мысли, что такой экстрим — когда пытаешься выловить хоть один поцелуй той самой украдкой — это как раз для них, они живут в этом, но иногда хочется поймать и спокойствия. Банального, домашнего. Когда вас не трогают, не задевают во всех смыслах, когда ты смотришь и не боишься, что это вывернут наизнанку извне; когда не просто хочешь прикоснуться, а касаешься — и живешь. Арсений целует урывками, и Антон каждой мышцей лица чувствует его мягкие улыбки и ловко ловит их собственными губами. Ему так хорошо, ему тепло, ему мягко. Ему вдруг счастливо. Мартовский ветер бегло ласкает кожу — и так спокойно, несмотря на то, что они — не дома. У них нет дома. Есть дом Арсения, есть дом Антона, у них — нет. Антона это подсознательно гложет уже несколько месяцев, но сегодня вырывается, а сейчас тонет на губах Арсения, который, кажется, боится сейчас упасть. Антон его держит. — Блять, Арс… — шепчет и говорит громче в самые губы: — Так невыносимо, что мы… Арсений вновь касается его губ, но через момент отрывается; просто смотрит в глаза, прижимаясь своим лбом к его, и слушает. Антон слегка сжимает его пальцы, мучительно медленно ведет своим к основанию чужого запястья и чуть щиплет кожу, заставляя вздрагивать и ощущать бегающие по телу мурашки. Арсений слегка приподнимает уголки губ, но Антон видит — он волнуется, еще как волнуется, блин. — Что с тобой происходит? Арсений сглатывает и отводит взгляд. Дурной знак. Антон отходит от Арсения на шаг и тянет его обратно в номер — тот, в который их вдвоем поселили «совершенно случайно», как сказал Дима перед тем, как они все разошлись. Сережа еще долго ржал в коридоре, а потом скрылся где-то со Стасом. Оксана пропустила все мимо ушей — у нее и так было много забот, и Антон был ей непременно благодарен. Арсений кусает губы и целует чужие костяшки, когда они садятся на кровать и он неловким движением падает на грудь Антона. — Арс… пожалуйста, поговори со мной. Ты же знаешь, ты можешь. Арсений смотрит вперед, куда-то в район небольшого телевизора на тумбочке, и продолжает невесомо гладить ладони и пальцы Антона. Под кожей — градусы. Становится жарко, но одновременно с этим — прохладно, и Антон не знает что и думать. Ему хочется поцеловать Арсения в висок, что он и делает. Кожа у него мягкая и пульсирующая изнутри. Антон чувствует рассеивающуюся между ними, как туман в пасмурную погоду, усталость, и ему в голову вдруг колото-ножевым ударяет осознание — только с ним Арсений откидывает подальше маску вечно энергичного и веселого человека. Понимание этого вынуждает его прикрыть глаза на одну долю секунды и просто выдохнуть, опаляя теплым дыханием чужую шею. Он снова целует Арсения в висок. Непроизвольно, — он никогда не мог контролировать подобные чувственные порывы. Часовая стрелка показывает восемь, когда Арсений все-таки отмирает и делает движение назад — двигается еще ближе, утыкаясь затылком в подбородок Антона. Тот и не против — опускает руки на напряженные плечи и слегка мнет их, надеясь, что это поможет Арсению расслабиться. — Черт, Тох… боюсь я. Чего — не знаю. То ли будущего, то ли реакции со стороны, что самое такое… будоражащее… то ли себя самого. Я иногда думал, чтобы плюнуть, честно, просто бросить все это, но потом ты просто смотришь на меня и… ох. Нет, я не могу оставить это все так. Тебя не могу. Без тебя. Антон еле слышно выдыхает и чувствует тянущуюся боль в легких, осознавая, что до этого он просто-напросто не дышал. Арсений, прячущий взгляд и кусающий свои-чертовы-губы, кажется таким маленьким по сравнению с окружающим его миром. Хотелось… и Антон делает — прижимает, целует, шепчет: — Ты такой… господи. Где ты вообще был раньше?.. Арсений молчит, но губы его предательски дрожат — улыбнуться хочет, Антон знает, поэтому разворачивает слегка его лицо и жмется к губам, ловя собственными судорожное, прерывистое дыхание. Губы жжет так, будто он касается не губ Арсения, а пробует красный перец — ощущения не из самых приятных, если быть честным. Но сейчас. Антон не понимает, какого черта чувствует неприятно оседающую горчинку на губах. Этот огонь напоминает ему их чувства: такие же горящие, как пламя, и жгучие до открытых ранок на губах. Внутри кто-то играется с факелом. Голос сознания пытается потушить его, дать возможность дышать, но Антону, который продолжает целовать и слизывать языком этот привкус красного перца, честно говоря, похуй. Целует, кусает, всасывает в себя — такое сумасшествие, ему кажется, что это — какой-то нереальный мир, параллельная вселенная как минимум, потому что не может Арсений говорить ему такие вещи, не могут эти глаза так искренне и с надеждой заглядывать в его — удивленные. За этим номером — другой мир, не их. За пределами гостиницы, где-то там, в театре, где они выступали накануне вечером, — не их двоих. Там они — актеры, артисты, импровизаторы, которые улыбаются от уха до уха и дарят эмоции всем-всем-всем. Антон не против, он счастлив. Арсений рад делать это — это его стихия. Но быть с Арсением — это что-то отдельное. Вырывающееся из стандартных и привычных всем рамок и рвущееся куда-то за пределы этого мира — куда-то, где не здесь. Но быть с Антоном — это что-то отдельное. Запредельное для его понимания. Для его собственной реальности. Арсений — хороший актер, но не с ним.

*

Арсений наливает себе чай, когда по всей квартире раздается звонок в дверь. Он прекрасно знает, кто к нему пришел, поэтому, несколькими движениями пальцев размяв шею, выходит из кухни и останавливается перед дверью. Давай. Это контрольный. Тянет руку и, вновь выдыхая, сталкивается с носом Антона лбом. Смотрит на него мгновение-два и целует — по привычке мокро, глубоко. Антон отзывается сразу: стягивает с себя промокшую от питерского дождя куртку, урывками целует губы Арсения и при этом умудряется снимать с себя кроссовки. Это последний раз, думает Арсений, улыбаясь, когда Антон выругивается и в итоге отрывается от его рта, чтобы стянуть с себя обувь. В коридоре теперь сквозняки — они слишком долго держали входную дверь открытой. Арсений не успевает и слова произнести — а уже обнимает Антона. Он не удивляется, когда ему на ухо говорят: — Я буквально на час-два. Арсений кивает и жует губы. Ему хочется продлить этот момент. — Поэтому я и хочу, чтобы мы уже съехались, — произносит Антон час спустя, когда они сидят в гостиной Арсения. — Черт… я понимаю, как это сложно, да. Не в плане самого переезда, а… вообще. Ты понимаешь, наверно. Арсений кивает в очередной раз — ему чертовски страшно, но он не говорит об этом чувстве вслух. Это все в последний раз. И сам понимает — бесстыдная ложь, горчинкой оседающая на языке. Он пропускает пряди волос через пальцы и выдыхает сквозь некрепко сжатые зубы. Антон смотрит в незанавешенное окно — на небо, где расколоты, как ледяные глыбы, облака, повисшие над городом, и мерзкая, отталкивающая погода. Антон знает — Арсений такую любит, поэтому и занавески у него раздвинуты. Антон смотрит на часы, понимает — пора идти. Медленно, будто испытывая время и самого себя, приподнимается с дивана, но в последний момент вдруг ощущает крепкую и неприятную хватку на своем запястье. Скорее на механизме вырывает руку, чем от желания, и смотрит на Арсения. Тот кусает — волнуется снова — губы и бегает взглядом по комнате — и Антон не узнает Арсения. Не он это, не такой, нет-нет. — Арсений… Глянь на меня, — он берет бледное лицо в собственные ладони и пытается заставить его посмотреть себе в глаза. Ему плевать, что он неудобно стоит, ему плевать, что приходится наклоняться слишком низко, потому что Арсений все еще сидит. На-пле-вать. — Мы встретимся уже через несколько дней. В Москве. Помнишь же, что концерт? Арсений кивает, и Антон хочет побиться головой об стену. — У меня вечером команды. Я не могу остаться, никак, понимаешь? — кивок. Антон опускается на колени. — Мы свяжемся вечером, хорошо? — кивок. Антон целует Арсения в уголок губ. — Скажи, господи, хоть что-нибудь! — Арсений поднимает глаза в потолок, а потом смотрит на Антона — долго, тягуче, невольно обжигая. Как он всегда это делает. А Антон не знает, как справляться с таким взглядом. Это последний раз, думает Арсений, приподнимаясь с дивана, и отвечает на волнующийся взгляд Антона своим — тихим, но кричащим. В носу отчего-то начинает щипать. Уже половина шестого, и Антону пора ехать. Он прижимает Арсения к себе на доли секунды, шепчет на ухо «скоро встретимся», целует губы, прижимается лбом ко лбу Арсения и замирает. Отмирает, правда, быстро — и скрывается за дверью. Арсений понимает — у него поезд Санкт-Петербург-Москва. Знает. В гостиной стоит знакомый аромат чужого парфюма, и он думает, что сейчас задохнется, что его захлестнет этой океанской волной, что он просто утонет. Но этого не происходит — он только проходит к дивану, садится и упирается взглядом в серые тучи за окном. Этот запах Антона невольно создает иллюзию того, что он здесь, что он просто ушел в ближайший магазин, но никак не уехал из города. Ему хочется, чтобы Антон вернулся этим вечером. Чтобы Антон вернулся домой. К нему.

*

— И какого черта? Антон улыбается, и его лицо напоминает мордочку довольного и наевшегося кота. Арсений чертовски любит Антона, но эта улыбка ему не нравится от слова совсем, ведь она не сулит ничего хорошего. Он прекрасно знает это, когда по второму — первый он не услышал, — зову Антона приезжает в Москву. Когда пересекает знакомые улицы и оказывается у двери. Когда стучится и оказывается притянутым к теплому телу. Антон слишком широко улыбается. У Антона, довольного котеныша, слишком сильно сияют глаза. — Только не говори, пожалуйста, что я четыре часа трясся в поезде ради того, чтобы посмотреть, как ты мочишь огроменного босса в какой-то игре, — Арсений садится на кухонный стул и продолжает испепелять взглядом румяное лицо Антона. Ну точно — котяра. — Говори уже. — Я рассказал о нас Позу. Арсений думает — послышалось. Несмотря на насмешливый голос сознания, говорящий об обратном. Да нет, быть такого не может, — Антон над ним угорает. Не мог он просто взять и… блять. Арсений ведет наивный диалог с самим собой и касается висков, чтобы хотя бы как-то подействовать на оглушающий шум внутри. Ему просто-охренеть-как нехорошо и совсем не весело — чего не сказать об Антоне, с расслабленной улыбкой восседающим за столом. Арсений не знает, как и отреагировать, поэтому лишь поднимается и наливает себе в стакан воды. Осушает его одним глотком и еще несколько секунд пустым взглядом пялит в стену, надеясь, что перестанет. Перестанет что-то противное и склизкое внутри изворачиваться и превращать его в серый фантом, способный на человеческое функционирование. Арсений смеется, а Антон лишь глаза щурит и думает — все, тю-тю, что ли? Так и говорит, приподнимаясь из-за стола: — Арс, ты чего, все, тю-тю? — Это ты тю-тю, Антох, — хрипло выдает Арсений и поворачивается к нему полубоком, бедром касаясь кухонной тумбы. — Пожалуйста. Скажи, ты шутишь. Да ведь? Ты не мог… не сейчас. Когда мы и так… блин. Шаст?.. Голос Арсения совсем западает к концу его и так неуверенного монолога, и он снова отворачивается, словно не может вынести ни новость, которую так неосторожно преподнес ему Антон, ни его прямой взгляд из-под ресниц. И это — проносится у Антона мысль в голове — снова так не похоже на Арсения. Не он должен отворачиваться и скрывать что-то. Он вообще не должен быть таким закрытым, каким он был в последние месяцы. Антона это не то чтобы волнует — это его убивает изнутри каждую минуту, медленно разъедает крайние ниточки терпения и спокойствия, не дает выдох сделать нормально— он так хочет поговорить, обсудить все тихо, без лишних эмоций, но Арсений будто блокирует все одним движением — просто отворачивается и до невозможности сильно кусает губы, словно хочет сказать что-то, что не может. Это так на них не похоже. Арсений никогда не был человеком, который скрывает свои эмоции, наоборот, он всегда являлся самым эмоциональным и не стеснялся этого. Антон не мог, конечно, назвать себя черствым и бесчувственным, но как раз его фишечкой было «не выносить личное на публику, потому что личное — это личное». И вроде бы ничего не поменялось, но Арсений — вечно глядящий на него своими невыносимыми голубыми глазами через всю сцену — вдруг стал отчетливо закрываться, но не только перед камерами и на гастролях, а постоянно. Антон знает — все проходит, и их конфетно-букетный — переглядко-касательный, скорее уж, — закончился еще давно, в начале семнадцатого, но Антон и подумать не смел, что через почти полтора года их отношения потерпят такое глобальное изменение внутри, двигая вектор в другую сторону — в неизвестность. Все проходит, и это заставляет Антона двигаться вперед изо дня в день: говорить, касаться, целовать, говорить, быть рядом, целовать и снова касаться — как само собой разумеющееся. Это так не похоже на них. Мысль о переезде почему-то кажется спасительной. И Димкино, уверенно сказанное: «Я и не сомневался, что вы, засранцы мелкие, давно друг в друге, во всех смыслах. Вам с самого начала было никуда не деться от этого». Антон думает — все проходит, и это тоже пройдет. Поэтому пересечь пару метров до Арсения не стоит для него ничего, а вот теплое дыхание в районе его шеи и цепляющие за его бока руки — спасает, стоит и вытягивает. Арсений не чокнулся, понимает Антон, Арсений — падает, и его надо ловить. — Арс, ты не один, — с надрывом произносит Антон, чувствуя себя очень нелепо и неловко; ему непривычно говорить такие вещи, поэтому он тщательно подбирает слова и внимательно следит за лицом Арсения. — Арс? Слышишь меня? Мы идем вместе, помнишь? Ты сам сказал мне это. Ты же помнишь, я знаю. Вместе, а не порознь. Я понимаю, — он делает глубокий вдох и слегка поглаживает затылок Арсения, пока тот, опустив голову на его плечо, смиренно слушает приглушенный голос, — что ты… да и я, что уж, потерян. Я понимаю это. Мы справимся, слышишь? Это все… казалось таким другим год, полгода назад, но сейчас мы… мы… мы словно на волоске от чего-то, что может нас разъединить, и это — расстояние. А еще люди вокруг. Но мы идем вместе, потому что… Арсений вдруг подхватывает: — …решили так в самом начале. И пойдем до конца, он хочет добавить. Антон не улыбается и не чувствует чего-то окрыляющего, но ему становится легче от понимания того, что его слышат. И слушают. Он скользит ладонью по шее Арсения и на секунду отрывает его от своего плеча, чтобы — он вдруг чувствует жужжащее под кожей желание — посмотреть ему в глаза и физически напомнить, что он не один. Он целует его отчаянно, ощущая горький привкус кофе — небось опять на вокзале довольствовался стаканчиком из автомата, — хватается пальцами за лицо Арсения и на это долгое мгновение представляет, что у них с Арсением сейчас все хорошо. Что это — их обычный будний день, а не вырванные из пучины рутины часы, когда Арсений находит возможность приехать в Москву не-по-работе, а Антон не застревает на очередных съемках какой-то-блин-ерунды, и они остаются вдвоем. …что у них с Арсением все хорошо. — Слишком много думаю в последнее время. — Не слишком, Арс. Все нормально. Мы просто должны через это пройти. Арсений кивает и, оглянувшись, словно что-то потерял, тянет Антона в его — как бы Антон хотел сказать «их» — гостиную, садится с ним на диван и располагает свою голову на острых коленях. Антон кладет одну ладонь на низ живота Арсения, а вторую — на его лицо, спокойное и расслабленное. Проводит по кончику носа, соскальзывает на губы и осторожно касается ямочки у края рта. Арсений морщится, но глаза не открывает, лишь ерзает немного. Антон понимает — не договорили. Арсений буквально слышит его мысли — говорит: — Что Дима сказал? Антон жует губу и бегает глазами по лицу Арсения. Подумав и собрав все крутящиеся мысли в одно целое, выдает: — Он даже не удивился. Я думал, ну, как максимум, для приличия хотя бы глаза выпучит. — Антон слышит тихий смешок Арсения. — А он типа… просто, как на ладони, выдал, что мы давно друг в друге. Ох, да. Мы еще и засранцы, — говорит негромко, будто не хочет портить особенную атмосферу спокойствия. — Не волнуйся, пожалуйста, он не расскажет Сереже. И остальным. Сказал, сами должны. — Ну это понятно, — шелестит Арсений, и Антон невольно начинает улыбаться от этого тихого и мурлыкающего баритона. — Почему-то мне кажется, что он скоро объявится у нас на пороге. У нас. Антон, мечтающий о жизни бок о бок с Арсением, буквально растворяется от тепла внутри. — Сто процентов, — смеется Антон и не удерживается — целует Арсения в лоб. — Останешься? Арсений поджимает губы, приоткрывает глаза, словно его ослепило от яркого света, и лукаво смотрит на Антона. О нет. Антон знает этот взгляд. — Ну не знаю, — издевательски тянет Арсений и приподнимается — теперь он сидит на коленях Антона и может взглянуть ему в глаза не снизу-вверх. Тот кладет свои ладони на его ноги. — Меня же так прет от четырехчасовых поездок в поездах каждую неделю. — Самолеты не для вас придумали, да? Антон видит возмущенное выражение лица — ну не любит Арс самолеты, знаем, проходили, и снова не сдерживается — притягивает его к себе и прижимается к припухлым от недавнего поцелуя губам своими. Ему нереально нормально, хорошо, охренительно — любой синоним подставьте, подойдет. Он просто думает, что такие вечера — спокойные, настоящие, они — на вес золота. Когда из окна льет мраком ночи, Арсений приподнимается с коленей Антона и идет ставить чайник. Антон поднимается за ним, проверяет телефон на наличие пропущенных — один, и то — от старого знакомого, поэтому ничего страшного, если он перезвонит позже, — задергивает занавески и пересекает гостиную, направляясь на кухню. Он останавливается на пороге и невольно задерживает свой взгляд на Арсении — тот нацепил нелепый кухонный фартук, а теперь с хмурым видом рылся в его холодильнике. Антон вновь ловит себя на мысли, что хочет видеть Арсения не на своей кухне, а на их. Не удивляться, видя, как тот вытаскивает яйца и молоко — Антон глупо надеется, что оно не прокисшее, — чтобы приготовить по-своему прекрасный ужин. Находить в этом что-то красивое, уютное и по-настоящему очаровательное каждый вечер с ним. Арсений ловит его взгляд и приподнимает пакет молока, как бы показывая — глянь, прокисшее. Антон лишь пожимает плечами и отнекивается одной-единственной фразой: — Мы тут не пальцем деланные. Через час они возвращаются из магазина с пакетом еды, и Антон снова и снова пытается перестать напоминать себе о том, что это — лишь вырванные часы, но не их день.

*

Дима встречает их с ухмылкой. Арсений топчется на месте, а потом лишь ступает за Антоном, взволнованным не меньше его самого. Садится напротив улыбающегося Димы и неловко тупит взглядом, когда тот произносит: — Ну чего? Слухи правдивы? Антон, сидящий рядом, странно дергается и выдавливает улыбку. Его стеснения можно коснуться пальцами — настолько оно осязаемо в воздухе. — Харе, — немного нервно выдает он. — Ты же знаешь, что это нихрена не смешно. — Да, да. Я понял, простите. Арс?.. — с сомнением тянет он и протягивает руку для приветствия. Арсений пару раз дергает собственной ладонью, а потом убирает ее, будто боится обжечься. Ему как-то некомфортно, но Антон пообещал, что если что — они уйдут. — Реально, прости. Не хотел показаться мудаком. — Все нормально, — спокойно говорит Арсений, и Дима видит, как тяжело даются ему эти слова. Вообще — вся эта ситуация. Антон молчит и прикусывает нижнюю губу, буквально наблюдая, как мечется Арсений внутри себя. Явно переступает через себя, предрассудки и страхи. Прийти сегодня на встречу с Димой они решили спонтанно — утром тот написал Антону сообщение, что вернулся в Москву, а там уж как получилось. Антон почему-то надеется, что Димка даст какой-никакой, но совет, если такой вообще имеется. Если такой найдется. В кафе тепло; из окна атласными лентами стелется солнечный свет, и Антон откровенно залипает, глядя, как сияющие «зайчики» прыгают по лицу молчаливого Арсения, который выглядит так, будто в нем сейчас происходит борьба — все эти эмоции резкими линиями вырисовываются на его лице. Антон находит его руку под столом и сжимает чуть подрагивающие — если ему не кажется — пальцы. Чувствует ответное касание — и сердце делает кульбит. Дима отходит к кассе, чтобы взять каждому по чашке чая, поэтому Антон не боится полушепотом произнести: — Хочешь, мы не будем обсуждать это? Арсений меняется в лице и вырывает свою ладонь. Его глаза синими льдинами захлестывает непонятно откуда взявшаяся злость. — Шаст, не делай из меня короля драмы, — как-то не по-арсеньевски резко говорит он и опускает взгляд. — И не надо так опекать меня — сам справлюсь. Арсений почему-то срывается, и Антон в растерянности даже рот открывает, когда тот подскакивает и скрывается за дверью туалета. Он крутит кольцо на указательном пальце и хмурится, не понимая, действительно ли он сказал что-то неправильное. Дима появляется ожидаемо быстро — ставит поднос с тремя чашками чая и, поправив очки, хмуро глядит на него через стекла. Чешет кончик носа и, словно стесняясь, говорит: — Арсений?.. — Ушел в туалет. Дима понимающе кивает, осознавая, что дело тут совсем в другом. — У вас все нормально? — Да, нормально, мы просто… Дим, мы просто будто не мы. Да, мы все еще Арс и Шаст, не разлей вода, закадычные дружбаны, которые любят друг друга как ненормальные, но… Понимаешь, — начинает по новой Антон, комкая в пальцах салфетку, — мы как бы вместе, но одновременно с этим будто из разных миров. Я тут, а он — там, в Питере. Я уже устал думать о переезде, эта мысль сидит в моей голове сутками напролет, я просто устал постоянно говорить себе: «Придет время, и вы съедетесь». А если время не придет? Оно и не придет, потому что никто из нас не решается до конца. Арс — потому что для него это странно, страшно и вообще… охренеть, короче, а я — потому что он не готов, и это все в моей голове ежедневно, я уже не знаю, в какие крайности, блять, бросаться. — Арсений говорил с тобой по этому поводу? — Да, но как-то скомкано. Он боится, понимаешь? Я так не хочу, чтобы он переживал, буквально бил себя изнутри этим, но каждый день вижу, как он пожирает себя страхами и мыслями, — Антон прячет свое лицо в сгибе локтя, но сразу же приподнимается и снова находит глазами Диму. — Я хочу помочь ему, показать, мол, смотри, я тут, я тебя люблю, Арс, я не уйду, я с тобой, но он… не доверяет моим словам? Он сам сказал, что будто хочет оттолкнуть меня, но любит, говорит, сильно, не может иначе. И крутится в этом, как на гребаной карусели. Дима держит в руках чашку с чаем и задумчиво касается губами кромки посуды. Антон выдыхает и снова утыкается лбом в локоть — он не знает, что со всем этим делать. Его внутри на части от осознания реальности дробит, выворачивает наизнанку, а все, что он может делать — это наблюдать, видеть, как обстоятельства держат его в цепких пальцах и не дают сделать ни одного вздоха. Только душат, крепко-крепко удерживая за шею, а он поддается — потому что нет сил держаться. Сидящий напротив Дима треплет Антона по голове, и тот приподнимается, хмурясь от яркого солнца, попадающего в глаза. Дима отставляет чашку и щелкает пальцами, будто пытается что-то вспомнить. — Я разговаривал с Арсением около двух недель назад, он тогда показался мне каким-то взвинченным, но в то же время нереально уставшим, ну я и спросил, чего с ним, — Антон заинтересованно вытягивает лицо и пытается ловить каждое слово, чувствуя, как внутри что-то загорается. — Арс тогда… отмахнулся, что ли, да, ответил, мол, нет, все в порядке, но я знаешь, что увидел? Он стоял и крутил кольцо. У него в руках было какое-то кольцо, я подумал, твое, может, но это было странно — я ж не знал, что у вас там, — да и ты такие не носишь. На его перстень не было похоже. Золотое оно, Шаст. Как обручальное прям. — И что ты хочешь этим сказать?.. Дима глядит на него с какой-то улыбкой. — Короче, думаю, что Арс твой — дурачок тот еще. Тоже хочет жить с тобой, чуть ли не замуж звать, — Антон приподнимает брови, невольно оглядываясь в сторону уборной. — Но боится — это факт. Чего — надо узнать. — Реакции со стороны. — Чего? — Реакции общества. Он же всегда дерганым в этом плане был, его это волновало всегда, поэтому, наверно, он думает, что будет странно и очень нелепо, что в итоге все так и получилось. Типа… Вот так. Дима отпивает немного чая и берет в руки телефон. — Значит… расстояние — лишь полбеды? Антон пожимает плечами и поднимается с места. — Я к нему. Дима не вправе его останавливать.

*

Арсения не сложно найти. Он стоит около сушильных аппаратов и смотрит в пол. Антон открывает дверь и сразу видит его — сжавшегося, снова потерянного и будто лишившегося чего-то, что дорого сердцу. Он не медлит и подходит к нему, сразу же протягивая ладони к его лицу. Арсений поднимает подбородок и скользит обжигающим взглядом по кусающему губы Антону. — Прости меня, пожалуйста, — произносит он мгновение спустя, и Антон не может не простить. Он чувствует себя до нереального нелепо, делая шаг в сторону и таща Арсения за собой — в первую кабинку. Немного тесно, а еще неловко, потому что они слишком близко, но Антона это не волнует. — Пожалуйста. Я такой дурак. Я… хочу жить с тобой, я просто очень боюсь, ты знаешь… всего этого. Боже. Прости. — Тише, Арсений. Не надо, все правда нормально. Арсений не верит: опускает глаза и обнимает Антона, прижимая его к себе близко-близко, так близко, что Антон слышит его надрывное, судорожное дыхание. Он успокаивающе поглаживает его по спине, надеясь, что это хотя бы как-то ему поможет. Антон слышит голоса снаружи, звук хлопающих кабинок и включающейся воды — но ему так сильно наплевать. Так сильно, что он смог бы поцеловать Арсения на виду у всех, но он прекрасно знает, как тяжело дастся такое тому. Они стоят так минуту или две. Может, двадцать. Антон чувствует, как затекает его спина, поэтому слегка меняет положение, облокачиваясь на стенку кабинки. У него упрямо чешется все, что только можно, — лоб, щеки, шея, пальцы, которые он от волнения, извивающегося под кожей, как змейка, заламывает. Он хочет произнести что-нибудь нормальное, перестать мямлить и дать Арсению возможность сказать, как нормальному человеку, а не бегать от разговоров, как от смертельной опасности. Если их параллельные линии когда-то пересеклись, есть смысл не дать им разойтись. Антон, может, и не самый смышленый, не самый изворотливый и не самый понимающий, но осознать и увидеть одну ясную вещь он все-таки может — он в Арсении пропал, глубоко и надолго. Он не знает, что будет завтра, не знает, будут ли они — ими, но знает, верит в одну истину — ради друг друга они пойдут дальше горизонта. Арсений кусает палец Антона, лежащий на его щеке. — Дима там, да? Антон выныривает из своих мыслей, пару раз мотает головой, а потом кивает, глядя на смущенно поджатые губы Арсения. В полумраке кабинки его радужка отливает темно-синим оттенком, и Антон невольно подвисает, чувствуя, как он тонет — по-банальному так, слишком нереалистично, приукрашено, но тонет, без возможности выплыть на поверхность. Тонкие пальцы сжимают его плечи, слегка поглаживают, а сам Арсений в это время забавно наклоняет голову к плечу и приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но Антон не дает ему и задуматься — ловит собственными губами чужой выдох и целует. Внутри все трепещет, разрывает в клочья, бьет по живому, и хочется — боже, как хочется — оказаться где угодно, но не здесь, и не потому, что Антон вдруг захотел интимного уединения, нет. Антон просто желает найти такое место, где их никто не достанет. Где они — просто обычные люди, влюбленные и немного потерянные, где они — не актеры с телеканала ТНТ, не медийные лица, а самые обыкновенные люди. — Точно не хочешь уйти? Антон мнется некоторое время перед тем, как задать этот вопрос, потому что помнит, какую реакцию он вызвал до этого. Но Арсений лишь смиренно качает головой и изгибает губы — такие красивые губы — в улыбке. Антон почти уверен, что сейчас все в порядке. — Ты первый, давай. За пределами кабинки много людей — одни моют руки, другие поправляют перед зеркалом прическу, остальные — просто прохлаждаются, то ли ожидая своей очереди, то ли занимаясь непонятными вещами. На Антона, к их счастью, никто не обращает внимания, как и на то, что стоит ему только прикрыть створку кабинки — та снова щелкает, и «индикатор» вновь становится красным. Дима встречает его вопросительным взглядом. — Все нормально, — с облегчением выдыхает Антон, замечает заказанный Димой чай и делает большой глоток. — Такой холодный. — Ну так, — Дима показательно закатывает глаза. Озирается по сторонам и выдает: — Арсений… успокоился? Антон не успевает ответить — слышит голос Арсения. Тот стоит недалеко от кассы и общается с какой-то девчушкой — она улыбается ему так широко, что у Антона невольно по лицу расползается довольная лыба. Любят они Арсения, вот любят — и все на этом. Сам виновник торжества уже вытягивает телефон девочки и фотографирует их на фронтальную камеру, а глаза его — сияют. Антон встречается с голубыми радужками через весь зал. Вокруг все исчезает: люди, голоса, звуки, слепящий свет. Антон видит только Арсения. Он не знает, чувствует — успокоился. И Антон вместе с ним.

*

В лунном свете сияет перстень Арсения. Антон медленно скользит взглядом по его лицу. От этих глубоких, как тихоокеанская впадина, глаз у него случается мозговой диссонанс — он перестает воспринимать реальность и чувствует, как под его кожей сквозняками гуляет ощущение некой растерянности. Арсений смотрит на него. Вдруг подносит к щеке теплую руку. — Почему ты еще не спишь? Антон не отвечает: тянется к приоткрытым, блестящим от постоянных прикусов губам и на мгновение застывает в одном положении. Губы плотно прижаты к другим — мягким и влажным, руки прикованы к похудевшим от недоедания и недосыпа бокам, а глаза — в чужих. Становится не по себе, и Антон невольно отводит взгляд куда-то за спину Арсения. Такого чувства Антон не испытывал еще никогда. Ему кажется, что он — единственный стоящий на сцене человек. Перед ним — бесконечные ряды огромного, уходящего в непостижимые дали зала, а он — лишь маленький персонаж какой-то глупой, но интересной всем постановки, где каждый человек пытается увидеть что-то скрытое и неизвестное; что-то, ему недоступное. Антон чувствует себя так, словно он обнажен — и дело тут совсем не в отсутствии браслетов и колец на руках. И дело тут не в брошенной в угол одежде. Дело — в синих глазах, смотрящих на него так крепко, так пристально, так по-родному, что Антон хочет убежать, но не бежит. Лишь ловит тонкое запястье и прижимается к нему губами. Чувствует пульс. — Я думаю о нас. Фраза вылетает быстрее, чем Антон успевает захлопнуть себе рот. Вроде, кажется, ничего особенного, но он отчего-то прячет глаза в подушке. Арсений негромко и хрипло смеется, и смех его — в темноте напоминающий сверчков — отдается глухим стуком молоточков по черепу. Антону кажется, что он наконец-то видит что-то, что от него скрывалось с самого знакомства с Арсением. И ему плевать, что единственный источник света — это сероватый свет луны из окна, и что ночью все кажется более глубоким, чем оно есть. Он чувствует — и этого достаточно. Арсений ворочается, а потом укладывается на спину. Молча смотрит в потолок, будто видит там фильм о собственной жизни, и, как делает человек, чем-то слишком обрадованный, улыбается, после чего поворачивает голову и мучительно долго вглядывается в лицо Антона. И его прорывает. От чего — от взгляда или от переполнявших чувств — он не знает. — Я сейчас наговорю ерунды всякой… бля. Ладно. Просто ты… Арс, короче, — Антон прикрывает глаза и слышит безумный стук своего сердца в груди. Хватается пальцами за подушку и крепко-крепко щекой прижимается к ней. — Ты для меня много значишь, и я хотел бы, чтобы ты знал, что я не собираюсь торопить тебя больше. Если ты не хочешь съезжаться сейчас — окей. Окей. Просто… говори мне, ладно? Я имею в виду… все. Все говори, — Антон чувствует прикосновение к своей руке и невольно сбивается, восстанавливая дыхание. — Я слишком давил на тебя. Да, знаю… — Не давил, — сипло произносят рядом, но Антон окончательно теряется в мыслях. —…поэтому хочу, чтобы с этого момента мы оба пересмотрели все. Ты знаешь: я хочу жить с тобой. Я шел к этому долго, год точно, надеюсь, и ты в скором, или нет, времени придешь. А если нет… если нет, то значит — так будет правильно. Ведь… если ты так захочешь, значит… да, значит, это будет верным решением. Зачем жить со мной, если ты сам этого не хочешь, да… блять. Я безнадежен, да? Арсений целует его — по привычке мокро, глубоко. Кусает губу, будто пытается отрезвить от дурацких и ненужных мыслей. Дотягивается пальцами до всего, чего можно, — и Антон вдруг — так внезапно, что приходится даже поцелуй оборвать и выдохнуть — понимает, что все это долгое-долгое время они падали вдвоем. И все это время держались друг друга — даже если это было легкое, едва ощутимое соприкосновение кончиков пальцев. Он вдруг понимает. Их наконец-то не слышат.

*

Они снова курят на балконе очередной за эту неделю гостиницы. — Съехаться… — задумчиво тянет Арсений и крутит в руках сигарету — первую за этот месяц. Так получилось — он все еще не курит, это все настроение, это все весенняя меланхолия. — Буду твою рожицу видеть каждое утро, а не раз или два в неделю. Об провода от приставки спотыкаться. Есть холодную пиццу на завтрак, да? — Антон кивает, и Арсений толкает его в плечо, качая головой. — Хрен там был. Нормально есть может со мной начнешь. Так, на чем я там… ах, да. Буду Гарри Поттера с тобой смотреть, но это еще ладно. Вот футбол, конечно, вообще. Опять небось будешь ночами орать? Антон громко смеется и в это же время ощущает, как все чувства стягиваются в одну струну. Ему все это слышится? Он выдыхает серый дым, кидает короткий взгляд на комично-серьезное лицо Арсения и вновь затягивается. Он, Арсений, будет, Антон уверен. С ним. Будет. — Пытаешься найти причины, чтобы не жить со мной, да, Арс? Ну ты и чувырло. — Сам ты невежа. Это как раз еще один пунктик — вечные оскорбления. Антон пытается не заржать в голос от Арсения, с серьезным видом загибающего пальцы. Он выбрасывает потушенную сигарету в небольшую урну, стоящую позади, и подходит к Арсению со спины. Смотрит на его затылок, выпирающие через футболку лопатки, темные и слегка растрепанные после валяний в кровати волосы — и понимает: Позов был прав. Далеко им друг от друга было в итоге не убежать. — А еще мы не подходим друг другу по гороскопу… В этот вечер все кажется по-особенному простым — чувства, скуренные сигареты, мысли. Будто все это время они пытались уйти от неизбежного, плутали в лабиринте, хватались не за те рычаги, давили и сражались не с тем — все было перед ними, а они, испуганные и потерявшиеся, не видели ответов за приоткрытой дверью. — Да и не суждено нам. Куда мне-то… Антон целует Арсения в висок и крепко прижимается к нему со спины. Арсений резко прекращает свою тираду, прощается с собственной сигаретой и делает несколько выдохов перед тем, как откинуть голову на плечо Антона. Тот заглядывает ему в глаза, и с губ невольно соскальзывает вопрос: — Ты точно к этому… готов? Арсений не медлит: — Да, — говорит, — я готов, — и обнимает крепче. Через неделю Арсений наконец-то возвращается домой.