Крепче клятв

Локи любил гром. До того как Один подарил Мьёлльнир и неконтролируемые выбросы магии прекратились, стоило Тору хоть немного расстроиться, разозлиться или увидеть ночной кошмар, как небо затягивало чернотой, тучи начинали клубиться, подобно дыму, а грохот гремел будто не в небе, а прямо над головой. В асгардских залах, комнатах, спальнях… Стаканы дрожали и падали со столов, отчего пол вечно был усыпан крошками стекла, которые не успевали убирать. Такое случалось редко. Конечно, ведь иначе думать, что с этим делать, пришлось бы раньше: вряд ли даже принцу простили постоянную опаску и тьму. Но… Локи помнил. Все самые сильные всплески, когда Тор был ещё совсем маленьким и пугливым, но таким же заносчивым и упрямым, как сейчас. Тогда его старший брат почему-то боялся гончих собак, и Локи заставлял заливистый лай доноситься из-под кровати и шкафов, а клыки и когти — пробираться во сны. Впрочем, только в те дни, когда накануне Тор, подкравшись со спины, толкал его в озеро, ябедничал на мелкие шалости и вырывал страницы из его любимых книг. Теперь Тор контролировал свою силу почти всегда, но Локи продолжал любить и молнии, и гром, и даже редкие потоки ливня, но уже совершенно по другой причине. С возрастом вместо следствия он стал дорожить причиной. В день, когда насквозь пропахшие медовухой одежды полетели на пол, а Локи сдался, как пораженное животное, под натиском врага открывающее беззащитную шею, он узнал, что Тор сдерживал лишь усилием воли не только врожденный дар. Наутро оставалось лишь, встав перед зеркалом, рассматривать синие разводы на ребрах и бедрах — отметки вдавленных почти до хруста костей кончиков пальцев. Или избегать взглядом трещины на спинке братской кровати — альвхеймском дереве, грозившем по прочности соревноваться с чугуном. А гром в ту ночь сотряс даже спавших в конюшне лошадей. Фандрал всегда в таких делах казался внимательнее остальных. Его намеки дали понять, что мало кто на самом деле поверил в сказку про ночной кошмар, настигший принца. Они не были в той комнате еще много лет, как и в любой точке замка вообще, в основном перебиваясь встречами в пролеске рядом с домом. О том месте ходило много страшных легенд, но Локи знал, что среди деревьев уже с десяток тысячелетий не появилось существа опасней его самого. И пусть незримая дымка там стелилась по земле, вплетаясь траву и листья, заставляя каждый волосок на теле вставать дыбом, словно от дыхания ледяного великана, Локи любил это место. За тишину, прохладу и терпкие запахи лечебных трав. И Тор тоже любил. За вечную зелень. Хотя, конечно, тут он мог и приврать. Как бы то ни было, эта небольшая поросшая дубами и ежевикой равнина, чуть дальше склоном бегущая к реке, была прекрасным прикрытием ото всех. А слухи о местных вратах в царство Хель легко помогали жителям окрестных деревень оправдать чернильные клочья, кружащие по небу вместо облаков и грохот, сравнимый с биением сердца могучего Имира. Они вернулись в свои покои только тогда, когда Мьёлльнир превратился в продолжение руки Тора, и без его помощи брат уже не был способен высечь даже самую крошечную искру. По крайней мере, в битве. Магия любила крайности и приходила либо в минуты сосредоточения, либо вместе с полной потерей контроля. На первое Тор был не способен, а второе Локи неоднократно прочувствовал на себе. То сильно, то слабо, из раза в раз по нему пробежался разряд тока. Он часто жалел, что не видел себя со стороны, но мог представить, наблюдая, что происходит с Тором. В его глазах загорался белый огонь, а вены начинали выпирать и светиться, пульсируя изнутри так, что иногда почти синели, а иногда вспыхивали ярче звезды. Локи при любой возможности касался их сквозь кожу, ведя руками по всему, докуда мог достать. И всегда чувствовал жар. Иногда он скучал по тому пролеску — по влажным от росы волосам и цветочной пыльце, блестящей на провалявшейся в траве ткани, но теперь он мог уснуть в своей постели и остаться до утра. В спальне Тора они оставались реже — к нему любили заглядывать друзья, без спроса распахивая дверь. С Локи такого никогда не происходило. Защитные заклятья, что струились по стенам, словно ловчая сеть по воде, с первого раза учили вежливости незваных гостей. Они были вместе десятилетия, а может и пару веков. Да, наверняка. Губы Локи помнили, как пух на щеках Тора сменялся сначала мягкой щетиной, а потом плотной и жёсткой бородой, которая могла так царапнуть шею, что краснота не сходила неделю. Они не говорили об этом. Но разве было нужно? Они воины. Боги. Братья. Что бы ни происходило между ними — их связь и без того крепче чьей бы то ни было, и ближе, чем друг к другу, ни одному из них не стать уже ни с кем. Пока года сменялись, как листья, Локи верил, что в его жизни есть что-то, что навсегда. Навечно грозы, навечно гром. И маленькая тайна, не подкрепленная даже словом, процарит до заката Асгарда и всех миров как нерушимая клятва на крови. Локи верил. А потом появилась Джейн.