sexual vibe

хуй знает, как эти двое умудряются быть такими. то есть, нельзя вот взять и сказать — они отбитые на всю, мать их, голову. нет. тут совершенно другое. они никогда не были "какими-то": готами, фриками, геями, странными, уж точно обычными не были. просто всегда были собой. и, как ни удивительно, это диким кажется всем вокруг, кроме них самих. соседи, случайные прохожие, гипотетические работодатели — все относятся однобоко, в основном. сначала оглядывают с ног до головы, морщатся так, словно им в лицо плюнули (хотя очень хотелось), отпускают едкие комментарии или просто фыркают, проходя мимо или прощаясь. тем не менее Антону и Арсению всегда плевать. они живут не ради осуждения или выделения среди других. они живут для самих себя и, наверное, даже друг для друга. сколько чёрных шмоток в шкафу Антона? дохуя или больше? Попов не уверен, что может дать ответ. куртки, джинсы, худи, футболки — всё это валяется там без малейшего порядка, мятое и грязное, но кого это смущает? разве что самого Арсения, раз в неделю, две, когда он-таки решает собрать всё для стирки, коей занимается, впрочем, не сам. Оксана, лучшая подруга его парня, всегда помогает. не то чтобы с удовольствием, но за бутылочку сухого белого согласна практически на всё, "лишь бы вы, пидорасы, не утонули в своём же дерьме". Шастун лишь звонко смеётся, прижимает девушку к себе ближе, легко целуя в макушку, а Попов просто благодарит, чуть ли не реверанс перед ней делая. и такое происходит время от времени, но всё же в остальном парни реально еле-еле вывозят нормальную жизнь (если бы она у них, конечно, была). но всё же, все довольны: Антон говорит, что в этом мусоре учится плавать, Арсений закатывает глаза, но усмехается, как и всегда. у них никаких приятных завтраков и никаких романтических ужинов. едят они редко, из-за чего Попов кажется ещё более осунувшимся, а Шастун смеётся ещё больше. "Арс, ну поешь ты", — суёт ему тарелку с вчерашней яичницей. "я не буду, Шаст. да отъебись, я занят", — хмурится, отмахивается, но знает, что, выйдя из-за стола часа в три-четыре ночи, когда уже даже солнышко пошлёт всех нахуй и уйдёт спать, так же, как и личное солнышко Арсения. а потом он завалится спать рядом со своим Тошей, который явно ёбнет его за такое словечко, и спокойно уснёт часиков до трёх дня. а потом снова за ручку с тетрадью, потому что не может нормальный писатель работать на каком-то там ноутбуке! по мнению Попова, конечно. и ведь это ещё парень ему ручку купил автоматическую, вместо того ссаного пера, которое было раньше. и Попов будет писать целыми днями, пока его сожитель будет пытаться работать или хотя бы найти работу, принося в дом те гроши, на которые "великий автор будущего великого романа" собрался публиковаться. Шастун-то соглашается, потому что "ну и трахаться тогда тоже будешь в одиночку, понял?". чёртовы шантажисты. ну, ничего, деньги на любимого потратить ради очередной горячей штучки (на стиралке, на столе, может, даже в кровати наконец). и, хотя заметки свои старший читать не даёт, Антон плевать хотел — он уверен в том, что его мужчина гениален. а как жить иначе ебанутому писателю и его не менее ебанутой музе? кстати о музах. когда они только познакомились на каком-то полуквартирнике, полувписке, где заприметили друг друга буквально из разных концов комнаты. пьяные, практически полностью раздетые лежат на кровати в гостевой комнате и дико смеются: у Шастуна под чёрными облегающими и очень сексуальными джинсами — уебанские трусы с ярко-жёлтыми утками. так они и стали быть вместе почти постоянно. — Арс, — тихо, но с весьма ясной интонацией зовёт мужчину по имени, опираясь на дверной косяк и вырывая из мыслей сидящего за столом писателя. в кухне играет какая-то песня, нерусская, но явно о чём-то таком. соответствующем. — дорогой, у нас кофе заканчивается. от такого нестранного для них "дорогой" не вставляет, но мурашки бегут словно сами собой. — у нас и кофе, и деньги, и жизнь заканчивается. всё заканчивается, — отвлечённо огрызается Попов, делая неопределённое движение рукой. не то чтобы Антон слишком ему мешает. нет, вообще-то, никогда. не мешает, когда сидит за столом напротив и безбожно пялит на него, подперев подборок сложёнными в замок руками, или сидит на столе или на коленях самого Попова и старается заглянуть в толстую исписанную тетрадку, или сидит уже где-то под столом делая минет не менее чудесный, чем будущий великий роман старшего. "не мешает", — думает Арс, пытаясь сдерживать едва проскакивающую по уголкам губ улыбку. Антон — чёртова муза, без которой тошно до боли в груди. Арсений знает, Арсений уже очень хорошо знает. терял он свою музу буквально дважды. с самого начала, когда не было ещё ничего, кажется, в самом начале мироздания, когда они только съезжались, дошло до скандала немыслимого размера (где даже секс, к удивлению Попова, помочь был не способен). Антон сбежал от него, шатался по улицам целый день и почти всю ночь, пока тот, промёрзший до костей, убитый отчаянием и с разбитой губой, не оказался на пороге вновь, хмурясь и легко отодвигая своего парня в сторону. "я хочу кофе, это во-первых. а во-вторых — пошёл нахуй", — он в тот момент так же спрятал улыбку за кружкой с холодным кофе, когда Арс, приобнявший его легко за талию, оставил лёгкий поцелуй на его виске. а потом было ещё раз. Антон уехал к Ире, какой-то местной девке с неясными загонами и ещё более туманными желаниями касательно бойфренда Попова. и Арс кулаки сжимал, скрипел зубами, зная, что виноват, вообще-то сам: послал нахуй, не разрешил посидеть рядом, потому что и так всё валилось из рук весь день. вот тот и уехал, разбив любимую кружку с потрясающими незабудками (что иронично), из которой обычно пил чай с привычной ароматной мелиссой. и тогда брюнет действительно испугался. а вдруг, сука, реально ушёл? он приехал, вытащил его с какой-то притонной тусовки, буквально вытягивая из цепких девичьих рук с ярко-красным лаком на ногтях и блеском в глазах. и, кажется, с того момента они больше ни разу не расставались. — ну Арс. Антон уже чуть громче зовёт его, отстранившись от косяка и сделав несколько коротких шагов к старшему. встав чуть позади, он кладёт руки на его плечи, резким движением надавив и заставляя выпрямить явно дико уставшую спину, на что Попов лишь издаёт измученный стон, но подчиняется. чуть ли не сводя лопатки, он всё же немного расслабляется, позволяя себе заметить, как противные ненастоящие лучи от старой кухонной лампочки ложатся на тетрадные листы. трек начинается уже хер знает по какому кругу. — эй, не так сильно, — недовольно бурчит Попов, запрокидывая голову назад и тут же ощущая на своих губах губы чужие родные. Шастун целует как-то по-странному мягко, как обычно не целовал. обычно — даже грязно, развязно, прижимая к чему-то плоскому или не очень. Арсений никогда не против. но такие нежные (и не всегда, честно говоря, обоснованные) проявления любви его более чем беспокоят. — ты чего... такой? нет, ну серьёзно. когда вообще Антон бывает таким? только когда ему что-то нужно? нет, Шаст вовсе не корыстный. когда ему нужно что-то — он просит. "блядь, Арс, где моя кожанка? верни! сука, ну сделай мне ванну с пеной! не хочешь принести мне завтрак в постель?". весьма своеобразно, в общем. но Попов привык настолько, что и сам перенял эту форму обращения. но, вообще-то, ласковые касания, тонкий шёпот на ухо, хрупкие поцелуи в шею — это всё так идёт его парню. и, хотя случается такое довольно-таки нечасто, Арсений бы, возможно, всё отдал за минутку нежности рядом с ним. но обычно, конечно, всё проходит иначе. а всё дело в излишней (но кто бы говорил) экстравагантности Антона. он сам не любит быть ласковым чересчур: ему необходим адреналин, необходимы эти низменные потребности, от которых они так старательно старались открещиваться сначала, но потом поняли — даже людям творческих профессий тоже нужно... такой отдых. эта атмосфера — сексуальная атмосфера — висит между ними постоянно, и избавиться от неё невозможно. никто и не хочет. а учитывая спектр фантазий младшего, Попову скучать в процессе особенно не приходится. речь, конечно, не про БДСМ-штучки (хотя и такое бывает время от времени), а скорее про то, как Антон предстаёт перед ним. разные костюмчики, странно-смешные ситуации. однажды, например, он встретил его в коротком топике и мини-юбке, едва-едва прикрывающим симпатичную задницу. это сначала ужасно рассмешило Арсения, но уже спустя буквально несколько минут, когда Шастун снимал свой топ и выцеловывал шею изрядно возбуждённого брюнета, Попов понял: стоит заниматься такими вещицами почаще. но есть то, в чём Шастун безоговорочно совершенен; то, каким Арсений готов видеть его буквально вечно; то, что заводит его похлеще любимых порно-видео и ролевых игр. когда в особенно неудачные дни Антону приходится видеть своего молодого человека совершенно удручённым и отвергающим свой талант на корню, он берёт с вешалки его обожаемое чёрное кожаное пальто, раздевается догола, накидывает его на плечи и входит в кухню, где, как и обычно, сидит его уставший писатель под какую-нибудь очередную дурацкую песню. присаживаясь за соседний стул или на подоконник, уставленный горшками со свежими кустиками мелиссы, он кладёт лёгкую руку на колено, слегка оголяя его. внимание он, конечно же, привлекает. "не держи", — с усталой и уже не такой раздражённой от собственного бессилия улыбкой проговаривает Попов, и одежда, без того держащаяся весьма некрепко, лёгким драпированным движением спадает на пол, обнажая подтянутое худощавое тело парнишки. Арсений любуется мгновение его втянутым животом, хрупкими плечами, немного вздымающейся грудью, а после указательным пальцем молча подзывает к себе. и так каждый раз. как-то волшебным образом это придаёт не только сил, но и вдохновения, что радует их обоих. — соскучился, — слегка отстраняется и пожимает плечами шатен так, словно это самая очевидная вещь на свете. — мы живём в одной квартире, спим в одной кровати, моемся в одной ванной, — на эти слова Антон коротко и хитро улыбается, — а ты соскучился? Шастун легко кивает, отходя от своего очаровательного писателя, и запрыгивает задницей на подоконник. тут же он хватает пачку любимых дорогущих сигарет, выуживая из пачки одну, поджигая её кончик зажигалкой с надписью "пошёл нахуй" (Попов подарил на прошлый день рождения) и медленно затягиваясь. — да, Попов, представь себе, — язвительно заявляет Антон, откидывая голову назад и выпуская серенькое облачко дыма вверх. парень, в отличие от Арса, никогда их странной жизни особо не удивлялся. он привык к этой установившейся между ними непостоянной странности, даже дикости, что смущала буквально всех вокруг, кроме них самих. хотя и понять их можно. вперемешку: то яркие, чуть ли не кислотные наряды, то абсолютно чёрных оттенков плащи поверх таких же абсолютно чёрных оттенков вещей. рваные джинсы в минус двадцать, идиотское сочетание цветов, кричащие цвета волос (сам Шастун ещё недавно мог похвастаться светло-мятными прядями) — всё это заставляет случайных людей мягко говоря охуевать, а живущих по-соседству лишь привычно выдыхать и смиренно здороваться со своими ближними неформалами. Антон всегда над ними посмеивается, зная, что они никогда не поймут. он выбрал быть таким ещё будучи подростком — и никто не смел перечить. плевал на занятия в своей супер-крутой гимназии, хотя учился всегда хорошо дома, что и позволило поступить в неплохой вуз, плевал на родителей, которые явно были не очень довольны, плевал на всех вокруг. а потом на той самой тусовке появился Арсений Попов, и на него похуй уже не было. Шастун перевёз свои вещи в квартиру парня уже спустя неделю отношений: заниматься сексом, находясь всё время далеко друг от друга, стало проблематично. и потому младший решился на "столь ответственный шаг", как это назвал Арсений. а парень лишь посмеялся — ничего такого, вообще-то, всё дело лишь в сексе. верно? потом, лишь со временем, Антон понял: нет. не ежедневная бурная ебля привязала его к брюнету. хотя, сука, в этом он, разумеется, слишком хорош. привязало то, что Шаст буквально увидел в нём себя, такого же отвергнутого, такого же чудного (и чудесного), такого же припизднутого и такого... любимого? сначала от этих мыслей становилось тошно, парень пробовал его выкурить, выпить из своей головы, трахаться с другими, не отвечать на звонки и сообщения. всё тщетно. и он очень (очень) рад, что остался, рад, что позволил себе привязаться, позволил себя привязать. так тепло становится рядом с ним, и Антон даже задыхаться от счастья начинает. но Попов — ещё и воздух. поэтому точно известно: с ним он не умрёт ни за что. Арсений закатывает глаза, а затем возвращается к своим бумажкам. как бы время от время они его ни раздражали, как бы ни мечтал он их разорвать и выкинуть в рядом располагающееся окошко. но нет. всегда что-то сдерживало. может, желание уже наконец закончить с этой писаниной (принципы, чтоб их), а, может, желание порадовать теперь не только себя, но и сидящего сейчас на подоконнике парня? ему обещал дописать обязательно, обещал показать всему миру, чего он достоин. но в то же время тот самый сидящий на подоконнике парень знает одно — лучшего писателя он в своей жизни не встречал. не то чтобы он встречал многих; нет, дело не в этом. он знает, что, сколько бы книг ни было написано на свете, у него в квартире живёт тот, кто сделает это лучше всего. и здесь нет никаких сомнений. — я устал, — Попов откидывается на спинку старенького стула, поднимая глаза в плохо отбелённый потолок, протёкший в некоторых местах из-за безответственных соседей. ничего, они и это перетерпели. вместе же. — ну, пойдём. Шаст, потушив ядовитую сигарету и переполненную донельзя пепельницу и спрыгнув с подоконника, подходит ближе, протягивает тонкую руку своему парню. Арсений буквально мгновение рассматривает накрашенные чёрным ногти, слегка склоняет голову вбок и улыбается. протягивает ему руку в ответ, так же, как и протянул её на всю жизнь. как же слащаво, блядь. — пойдём, — брюнет поднимается со стула, немного прогибаясь и разминая затёкшую спину, но всё же продолжая держать чуть потную ладошку, насквозь, кажется, пропахшую любимыми дорогими сигаретами. Арс давно заметил: руки — сигаретами, кожа — одеколоном Попова, волосы — его же шампунем. у них всё на двоих, и никто не против. Арсений бы ему свою душу отдал, потому что знает — не проебёт. песня продолжает играть без остановки, на репите. Антон утянет его в спальню, уложит на кровать, не отказывая себе в возможности прижаться голым прохладным телом как можно ближе, отчего у обоих побегут мурашки и появятся эти идиотские улыбки, от которых уже не тошно. неважно, сколько ещё им придётся качать головой на недовольные взгляды и упрёки. важно, что они смогут чувствовать себя собой, курить в собственной квартире, трахаться громко и постоянно, одеваться во что хотят и любить безоговорочно, бесспорно и полностью. потому что любовь это то, что у них есть. потому что про их любовь будет написано в будущем великом романе Арса. потому что они друг для друга ни что иное, как жизнь.