О сигаретах, цитрусовых и неофициальном общении

Когда дни становятся холодней И все карты сданы, А святые, которых мы видим, Все сделаны из золота… © Imagine Dragons — «Demons»

      Антон, на самом деле, благодарный работник. Если есть, чем заняться, он будет это делать. Трудолюбивый как пчёлка, мать вашу. Но Воля сегодня словно не убирал пальца с красной кнопки шокера, когда этот садистский прибор подключили именно к нему, к Антону. Шастун не хочет думать о том, что начальник имеет предрасположенность к нему. Потому что он, конечно, трудолюбивый, но не самый талантливый. Какой есть. Сам парень даже не понимает, как оказался в этих кругах, как стал известным если не на всю, то точно на большую часть России. Несколько стечений обстоятельств, удачных знакомств и это самое трудолюбие сделали своё дело — теперь его по несколько раз в неделю транслируют по федеральному каналу, в его инстаграмме почти миллион подписчиков, а директ то и дело терроризируют фанатки-школьницы. Волшебные успехи.       Вспоминая довольное лицо Паши и чувствуя лёгкую мышечную дрожь из-за тока, Антон как можно быстрее выбегает из павильона на улицу. Он устал от этих однообразных лиц и действий. Он устал, как ни удивительно, от предсказуемости «Импровизации». Шастун глубоко вдыхает прохладный ночной воздух столицы и, облокотившись на ближайшую стену, достаёт из кармана куртки полупустую пачку сигарет. Мысли проясняются только в тот момент, когда лёгкие наполняются дымом. Теперь Антону намного легче. Его уже не волнуют все эти проблемы телеиндустрии. Его не волнует то, что всего несколько десятков минут назад его несчадно били током. Снова и снова. Его не волнует, что за несколько лет работы над проектом из всех импровизаторов он близко знаком только с Димой. И то спасибо «Спорному вопросу», да воронежской фамильярности. Дым делает все проблемы незначительными.       — Куришь? — раздаётся мягкий, бархатный голос справа от Антона. — Не знал.       — Только мамочке моей не рассказывай, — саркастично отвечает Шастун, поворачивая голову к источнику звука.       — Меняй, — устало произносит Арсений, облокачиваясь рядом на ту же стену.       — Это не я, — принимая условия игры, говорит блондин, — ребята курили, а я рядом стоял.       — Меняй, — нарочито недовольно повторяет Попов, наигранно хмурясь.       — Да, курю, — сдаётся парень, получая в ответ лишь довольный смешок и улыбку. — Ты правда назвал дочку Кьяра?       — Ты правда веришь этой брехне таблоидов? — копируя манеру коллеги, отвечает брюнет.       — Меняй, — произносит на выдохе и ухмыляется.       — Да, классное имя, почему нет? — живописно украсив высказывание эмоциями, произносит Арсений.       — Меняй.       — На этом настояла жена — так звали её троюродную прабабку.       — Меняй.       — Моя дочь не больше, чем выдумка прессы, — тихо произносит Попов, закрывая глаза.       — А жена? — интересуется Антон, вспоминая прочтённые им статьи на просторах глобальной паутины.       — Та же фигня, — устало отвечает брюнет, невольно вдыхая запах табака.       Говорят, пассивное курение не менее вредно, чем активное, но Арсению совершенно всё равно на своё здоровье. Ему нравится с удовольствием фетишиста наблюдать за дымом, выдыхаемым Шастуном, следить за тлеющим кончиком сигареты в тонких длинных пальцах. На улице уже полдвенадцатого, и из прохожих — несколько взбудораженных подростков, пару подвыпивших ребят, дворник и постоянно выходящие из павильона работники съёмочной группы, массовка и актёры. Несколько операторов прощаются с Шастуном и Арсением, стоящими в углу, желая спокойной ночи. А вот Паша выходит из здания вместе с Димой и Серёжей, каждый из которых прощается только со своим другом. Они ведут увлечённую беседу о том, чем займутся в завтрашний выходной. Воля и Позов сходятся на времяпровождении с женой и детьми, а Матвиенко ждёт ничегонеделание перед телевизором.       — А у тебя какие планы? — безэмоционально спрашивает Арсений, ёжась от холода.       — Не знаю, — отвечает Антон, снова вдыхая едкий дым. — Может, Ире позвоню.       — Девушка? — уточняет Попов, заглядывая в чужие зелёные глаза, на что получает лишь утвердительный кивок. — Ладно, я пойду тогда.       Он отстраняется от стены и уже скрывается за поворотом, когда внезапно спрашивает:         — Тебя подвезти?       — Нет, — утвердительно произносит Шастун и в последний раз вдыхает сигаретный смог перед тем, как посмотреть в беззвёздное московское ночное небо и двинуться в сторону метро, предварительно потушив бычок о бетонную стену.       Арсений садится в свой автомобиль и почему-то слишком долго смотрит перед собой, думая о зелёных глазах и сигаретном дыме.

Я хочу скрыть правду, Я хочу приютить тебя. Но с этим зверем внутри Нам нигде не спрятаться.

      На следующем эфире шокеры надевают на Попова, и он, конечно, увлечён сценкой, но всё же замечает, как содрогается Антон, когда его, Арсения, бьют током. Казалось бы, они едва знакомы. Всего лишь вынужденные коллеги, но всего единственный, даже не особо душевный, разговор и фетиш одного на вредную привычку другого делают своё дело — между парнями стремительно тает лёд. Арс уже весь в какой-то непонятной липкой жидкости, спасибо Диме и реквизиторам, когда Позов угадывает злосчастную букву, звучит продолжительный сигнал и Воля кричит: «Всё, спасибо! Хватит!» Попов, несмотря на привязавшийся нарицательный образ петербуржца, изрядно матерится про себя и уходит в лабиринт коридоров закулисья, желая всё с себя смыть.       Холодный душ положительно действует на взвинченного Арсения. Почти так же, как сигареты на Антона. Мысли приходят в порядок. Приятное чувство спокойствия разливается по всему телу. Нервозность как рукой снимает. Мужчине нравится ощущение стекающей по коже воды, очищающей и снаружи, и словно изнутри. Он закрывает ржавый кран и, обмотавшись полотенцем, покидает примитивную душевую.       — Шаст? — Блондин стоит в раздевалке, облокотившись на косяк и без стеснения оценивает подтянутое тело брюнета. — Можешь сказать администратору, что я уже иду.       — Меняй, — повседневно бросает Антон.       — В смысле? — нахмурившись уточняет Арсений. — Давай не сейчас.       — Меняй, — не отступая повторяет Шастун, приближаясь к полуголому коллеге, и у Попова, кажется, не остаётся выхода.       Блондин улыбается, почти скалится, заставляя брюнета путаться в его чертах. Снова туманит разум Арсения, который только-только прояснился. А Антон чувствует нечто странное, бурлящее и неукротимое. Он должен страдать в депрессии или хотя бы грустить, позавчера его бросила девушка, но ему абсолютно плевать. Даже странно. Обычно самые харизматичные, артистичные люди являются при этом и самыми чувствительными. И Шастун чувствует, но не то, что стоило бы. Арсений близко. Даже чересчур близко. Настолько, что Антон ощущает дыхание на своей коже и почти невесомую влажность чужого тела. А ещё Попов не отходит назад. Стоит на своём месте, загипнотизированный охотничьим взглядом Шастуна. Не может пошевелиться.       — Что прикажете, — покорно интересуется Арсений, снова поддаваясь его правилам, — Антон Андреевич?       — А вот не меняй, — копируя их общего коллегу, произносит Шастун, и волна желания захватывает его.       Теперь Попов ещё ближе. Несчастные сантиметры разделяют их ладони от прикосновения. Антон неосознанно тянет носом воздух и улавливает нотки чего-то свежего, бодрящего. Аромат исходит от чистой кожи Арсения, из-за чего Шастун вбирает его в лёгкие снова и снова, забываясь в нём. А Попов замечает это и позволяет себе улыбнуться. Позволяет своим ладоням оказаться на груди Антона; провести ими вверх, задевая подбородок, а потом и мочку; прислонить свой лоб к чужому, чтобы оставить считанные доли миллиметра между губами.       — Тогда я пойду одеваться, — тихо-тихо произносит Арсений, но в голове Антона эта фраза звучит погромче двигателя реактивного самолёта.       И Попов отстраняется, забирая свои испачканные вещи с крючка на стене, и уходит в гримёрку, оставляя неудовлетворённого Шастуна наедине с собой и витающем в воздухе запахом цитруса.

Когда в последний раз Вызывают актёров на сцену, Когда гаснет свет, Все грешники не спеша расходятся…

      На улице моросил противный октябрьский дождь, особенно бесящий Антона тем, что сигарета не успевает прогореть — почти сразу сыреет и тухнет. На остальное ему, впрочем, похуй. Под ногами всё мешается в одну вязкую грязь, остающуюся на обуви. А ночью, в то время, когда импровизаторы только покидают своё рабочее место, дождь прекращается, но над столицей нависают тяжёлые серые тучи, создающие впечатление тесноты в и без того многолюдном городе.       — Видеть тебя курящим уже входит в привычку, — нараспев произносит Арс, догоняя долговязый силуэт.       — Видеть тебя вне павильона уже не так непривычно, — отвечает Антон, делая очередную затяжку, и останавливается на посередине набережной, вглядываясь в тёмные воды реки.       И они оба замолкают, чувствуя кожей сладостное напряжение. Попов вдыхает запах сигарет, Шастун — цитрусовых. Их всё устраивает, потому что они оба уже знают, чем кончится эта история. Они знают, что, гуляя по набережной, Арсений предложит отогреться у него дома и заодно перехватить по кружке чая. Они знают, что первым инициативу в свои руки возьмёт Антон. Они знают, что их ждёт жаркий секс в холодной квартире, где только тело партнёра сможет согревать другого. Они знают, что утром проснутся в квартире Арсения, сплетясь конечностями и запахами. И мы вынуждены признать, что цитрусовые с сигаретами — это неплохое сочетание.       Но пока на часах чуть за полночь, в Москве мерзко сыро, а на Арсении объёмный шарф, который так не терпится сорвать Антону. Но он стоит, облокотившись на перила мостовой и смотрит вдаль, чувствуя на себе взгляд Попова, наслаждающегося его эстетичным курением. И они молчат, потому что слова излишни. Честно, Антон не знает, как его желание познакомиться с коллегами по работе поближе переросло в это. В эту зависимость одного от другого. Но он отрывает взгляд от горизонта и встречается своими зелёными глазами с его пронзительно голубыми и понимает, что в конечном итоге всё должно было случиться именно так.

Когда почувствуешь моё тепло, Посмотри в мои глаза. Там таятся мои демоны. Там обитают мои демоны