Ты.

Они встретились в Риме. Граф и писатель. Бледнолицый мальчишка и нервный, безумно эмоциональный мужчина. Виельгорский был крайне образованным и сдержанным. Ровная осанка, спокойное, практически без морщин, лицо и превосходные манеры. Иногда, несмотря на превосходство в возрасте, Николай часто чувствовал себя блеклым на фоне Иосифа, но быстро стирал сомнения, погружаясь в томный разговор, шагая с ним по тонким улочкам, почти синхронно дыша, изредка поглядывая в сторону друга и вновь чувствовал себя простым «гимназистом Никошей». К нему возвращались те студенческие чувства, когда душа тянулась к нежному и крепчайшему, дружеским объятиям и воспоминания тепло рассеивались где-то в груди. Ещё не зная о недуге своего избранника, Гоголь уже чувствовал неладное: Часто Виельгорский прерывал разговор на полуслове, тянулся в карман за платком и скрывался как можно убедительнее. Вскоре он перестал сбегать, теперь он просто отворачивался и разражался припадочным кашлем, а по платку расползались яркие багровые пятна. Чахотка. Болезнь сломила его достаточно быстро и всё что оставалось Николаю — лишь с сожалением наблюдать, как постепенно угасает в нём огонёк жизни. Виельгорский умирал. Гоголь твёрдо и отчётливо повторял себе это, но где-то внутри, эта подлая, глупая частичка всё ещё верила... верила, что именно Иосиф станет исключением, просто потому, что Николай плакал по нему сильнее, чем все те «безумно страдающие» отвратительные люди. Выйдя из глубоких рассуждений, он обернулся, опустив взгляд на, мирно спящего, бледнолицего мужчину. Молодой граф был так умён и успешен. Ах, если бы мог Николай пожертвовать ему хоть пару лет своей жизни — он сделал бы это не задумываясь. Но он не мог. Никто не был в силах помочь, да и в общем-то никто уже не старался, кроме, не теряющего наивных надежд, писателя — он не спал, не ел и почти не отводил взгляд от койки Виельгорского, подмечая в юноше всё новые и новые черты, совсем незаметные — приподнятие уголков тонкой полоски губ во сне, жалостливый взгляд, ресницы, нервно дрожащие каждый раз, когда он обращался к Гоголю. Каждое движение, каждое слово, каждый вздох — всё это отпечатывалось в памяти мыслителя не раз и все пуще, все крепче. — Ангел мой — поглаживая по мягким волосам спящего, прошептал писатель. — Разве такого ты заслужил? Ты… Казалось будто он оборвал фразу, но на деле же всё, что он произносил периодически, было лишь кроткое «Ты». Как будто бы это слово было волшебным, отражалось гулким эхом от стен, вторило за ним «Ты… ты…». О чём он задумался? Что тревожило его, не позволяло отвести взгляд от мирно спящего юноши, почему же сам Николай не нуждался во сне?.. Иосиф не любил проводить много времени лёжа, отдавая предпочтение креслам. Дни во дворце становились с каждым разом всё однотипнее, тянулись, или наоборот — пробегали незаметно. Неизменным оставались лишь несколько занятий, таких как чтение Гоголем своих произведений вслух, приём гостей в лице близких и друзей и тех кротких чувственных поцелуев, которые уже давно не считались чем-то особенным. Болезнь захватывала всё сильнее, сдавливала изнутри и вместо, некогда ярко пылающего, пламени оставался лишь тлеющий пепел, который вот-вот должен был подхватить ветер и рассеять над низенькими зданиями, полями и реками, каждая его частичка найдёт своё место, но никогда уже не соберутся они обратно и не образуют его сердца, его лица… И он никогда больше не увидит перед собою обеспокоенно вздыхающего друга, не услышит как неспешно льются из его уст строки недавних произведений. Он искренне не хотел прощаться со всем этим. Иосиф мог бы, хоть каждую минуту говорить Николаю, насколько сильно его любит, но не хотел причинять боль. Гоголь был крайне чуткой и невероятно слабой морально натурой. Он ни за что бы не выдержал смерти человека, который ещё вчера убеждал, что любит его и всегда будет рядом. И Виельгорский молчал. Молчал, а когда фраза сама настойчиво кричала изнутри, он крепко сжимал ладони до побеления костяшек и просто смотрел в сторону, стараясь не выдать себя никоим образом. А Николай не молчал, то и дело в его обращениях часто проскакивали фразы с более глубоким смыслом, милые прозвища и слова, которые могли значить лишь одно — привязанность Виельгорского была не безответной. Сидя в креслах он мог наблюдать за тем, как кружил по вилле, занятый некими делами, или же просто покусывал перо, склонившись за столом над бумагой, светловолосый мужчина. А что ещё оставалось больному, прикованному к постели? Иногда Гоголь ловил на себе его взгляд, но всего лишь грустновато натягивал улыбку и понимающе кивал. И вот, когда час кончины был уже близок, последнее чего желал бы всей душой Иосиф — сказать писателю всё, что так долго скрывал. Но не мог. Не мог… Вокруг него столпились все близкие ему люди, но среди них не было Николая. Неужель он покинул своего друга на смертном одре? — Нет. — Практически вслух произнёс граф. Гоголь не мог так поступить. Ком собирался меж ребрами, будто наматываясь тонкой нитью, складывая в его мыслях судорожные видения и здесь, наконец, на задворках памяти он осознал, что это последний его час. Возможно и к лучшему то, что Николая не будет рядом, когда Иосиф… когда он сомкнёт веки и уснёт на века. Гоголь спешил как мог — Вот и понадобился же им именно сейчас этот католический священник! — Он проклинал всех и вся, мысля лишь о том, как бы не опоздать, он хотел сказать то, о чём ранее лишь намекал или не считал серьезным. Все мелочи сейчас казались ему невозможно огромными и важными. Перед глазами плыли фигуры мимо идущих людей, домов, смыкающихся вокруг него, а он всё быстрее бежал к белому зданию вдалеке… Он опоздал. Последний вздох вырвался из груди Виельгорского, выражая всё что он пережил, то что приносило ему больше страданий, чем смертельная болезнь. Но Николай не успел. Он так и не узнает, что последними словами Иосифа были две короткие фразы: «Молю вас хранить его сердце. И молчать о моих чувствах пред ним.»