Потому что он этого не заслужил

      Чуя ждет конверта с нетерпением. Каждый раз. На то несколько причин, но никто не знает, почему он каждый раз заглядывает в почтовый ящик с надеждой, которую даже не пытается сокрыть. А потом немного грустнеет, если нет заветного письма от кого-то столь дорогого, что Чуя так мечтательно и влюбленно смотрит, когда эти письма читает. А почему это так, знают только два человека. Он и его почтовый друг. И никто ведь даже имени этого загадочного парня не знает. Только то, что это кто-то безумно дорогой чужому сердцу.       Все конверты лежат в отдельном ящичке, сложенные аккуратно, а между каждым из конвертов непременно есть несколько листов обычной бумаги, исписанных ровным и красивым почерком. Чтобы не забыть, что писал, что говорил. Несколько писем было в пьяном угаре, Чуя помнит, как стыдился, когда перечитывал их уже трезвый. Но те письма с самыми светлыми чувствами до сих пор лежат в ящике, сокрытые от чужих глаз личным дневником. Чуя достает их лишь изредка, когда грустит и хочет улыбнуться. Эти письма всегда помогают, потому что они самые искренние, правдивые. Как и человек в другой части страны, от которого конверты всегда разные, но красивые. Голубые, фиолетовые, желтые и белые, с рисунком котенка, бутылки вина, шляпы и перчаток, с надписями на внутренней стороне и без них. Эти конверты неповторимы и дороги чужому сердцу, как дорог любимый человек, питомец, семья.       Особенно когда ничего из этого у тебя нет.       Чуе пятнадцать лет и он улыбается отцу, пока едет с ним загород. Сзади мама общается с младшей сестрой, а впереди на небе светит солнце. С радио льется тихая музыка и Накахара непроизвольно подпевает, счастливый со своей семьей здесь и сейчас. А через минуту счастья как не бывало. В них влетает машина. Чуе страшно, он на минуту теряет сознание. А потом резко приходит в себя, чувствуя сильную боль в спине где-то в пояснице. Рядом отец, у которого лицо залито кровью, а один из осколков, кажется, проткнул бок. Сестра сзади, похоже, тоже в сознании, видимых травм нет, а вот мать ударилась головой о стекло. Накахара не позволяет себе паниковать. Улыбается сестре и говорит ей вылезать с машины и набирать скорую. Он тормошит за плечо отца, пытается привести в сознание мать, надеясь, что все хорошо. Но нет ничего хорошего, не будет. Не видя отклика от родителей, он вылезает с машины и смотрит на сестру, которая говорит, что скорая уже едет. Кивает и отходит к машине, врезавшейся в них, смотря на водителя и открывая дверь, чтобы привести его в чувство. И в этот момент все идет по пизде. Взрыв. Их машина взрывается. С родителями в ней. С их родителями. Чую отбрасывает, он сильно ударяется об асфальт и отключается.       Он приходит в себя в больнице и смотрит на врача, когда тот заходит.        — Сочувствую. Вы больше не встанете… — безразличный голос, пустые глаза. Чуя знает, что так говорят, когда на чужую судьбу все равно. Улыбается.        — Вы врете. Вы мне не сочувствуете.       И это правда, оба знают.       Ему двадцать два и он живет только ради писем такого близкого друга с другого города. Писем, в которых больше правды, чем во всем их городе. Да, собеседник не знает, что Чуя инвалид, прикованный к креслу. Не знает, что у Чуи жива только сестра и тетя, но обеим на него как-то все равно. Чую устраивает это, пока его не жалеют. Он ни за что другу не расскажет, что он, Накахара, «Сильный мальчик», прикован к креслу и рыдает по ночам от боли в спине. Потому что другу этого знать не обязательно. У него там свои проблемы. Безответная любовь, институт, семья. Чуя не хочет нагружать его своими проблемами. И не хочет жалости. Презрение, ненависть, злость, но только не жалость. Тошнит.       Его жалеют все. Люди на улице, продавщица в магазине, тот молодой официант в кафе и бариста, с которой он встречается. Все. Точнее, почти все. Лучший друг с Токио не жалеет, потому что не знает. У Чуи в личном дневнике три неотправленных письма и в каждом говорится про его инвалидность. В каждом. Черт. Но он их никогда не отправит. Потому что тогда с ним, скорее всего, перестанут общаться. Кому нужен такой… ущербный? Никому, правильно.

***

      Дазай улыбается, открывая новый конверт от друга. Ему пофиг, что у него пара и, вообще-то, зачет. Письмо важнее, чем очередная оценка. Главное, чтобы у собеседника с другой части страны все было хорошо, а потом можно и с контрольной разобраться. Но все хорошо и Дазай этому безумно рад. Чуя того заслужил, он это знает. Особенно когда с замиранием влюбленного сердца разворачивает очередной отдельно лежащий лист с текстом. Для него. Не для кого-то другого, а для него.       Сразу хочу извиниться за количество ошибок в этом письме (И посте, кстати, тоже), их будет немало, все же, я с похмелья и у меня немного путаются пальцы и мысли. Ты же не будешь злиться? Ах, да, сегодня 29 сентября и у тебя сейчас, наверное, пары. А я вот только встал и пишу очередное письмо. Я же тебе еще не надоел, да? А то вдруг мое письмо отвлекает тебя от общения с твоей возлюбленной. Надеюсь, у вас все хорошо, да?       Дазай тихо смеется и улыбается, поглаживая тонкий исписанный листок кончиками пальцев, после легко касаясь его губами. Он немного жалеет, что сам не может отправить те три отложенных письма, в которых четко написано все, что Дазай к другу чувствует. Больше, чем дружба и простая привязанность. А может и больше, чем влюбленность. Кажется, это уже давно чистая и искренняя любовь.       А если и плохо — найдешь и полюбишь другую, которая будет тебя достойна! И только попробуй впасть в депрессию из-за нее, я тебя лично придушу!       В уголках глаз счастливо-грустные слезы, Дазаю грустно и приятно одновременно.       И, кстати, спасибо за тот букет тюльпанов, он очень красивый. Представить страшно сколько раз ты исколол себе пальцы, пока делал эту красоту из бумаги… модули, вроде как, да? Правда красиво, мне очень понравилось. Но, знаешь. Больше не делай таких подарков, хорошо? Мне жалко твои руки, я не хочу, чтоб ты травмировал свои пальцы ради меня. Кстати, я тебе тоже отправлю одну посылку, но к новому году, хорошо, ты же потерпишь еще пару месяцев?       Дазай готов терпеть вечность, если это будет подарок от него. Даже если это будет открытка. Самая дешевая в их городе. Главное, чтоб этот подарок был, большего Дазай и не требует.       А ведь я постоянно думаю о нашем знакомстве. Ты ошибся адресом и то сообщение я отослал тебе обратно, на конверте написав, что ты ошибся адресом. Помнишь, как ты написал имя получателя в следующий раз? А я помню. Даже как оно начиналось. «А может это была судьба, о мой очаровательный незнакомец?» Теперь мы вполне знакомы, знаешь. Теперь то я точно не «очаровательный незнакомец», да? Скорее уж «Вредная рыжая истеричка», так ведь ты назвал меня в одном из писем?       Тихий смех и счастливое «Любимый рыжий мужик», которое Дазай тогда чуть не написал, но вовремя опомнился. Было бы стыдно перед другом, его не должны касаться замашки Дазая, даже если он к ним имеет прямое отношение, ведь это из-за него он стал геем.       Кстати… Помнишь, в посте я писал небольшую сказку? Про звезды, луну и людей? Что, когда на Земле кому-то плохо, Луна это видит и отправляет для этого человека одну из звезд, чтоб сделать его счастливее. И что эти звезды иногда попадают в других людей, которые и есть то самое «Счастье», дарованное Луной. Помнишь ведь, да?       Дазай прекрасно помнит ту написанную чужой рукой сказку, поверье, что бы то ни было. Он до сих пор иногда перечитывает эту часть письма, когда грустит, до сих пор иногда вытирает тихие слезы, которые обычно скрывает где-то глубоко в себе.       Так вот… Ты — моя звезда. Я благодарен. Очень благодарен. Ты появился в моей жизни в тот момент, когда был мне так нужен, ты перевернул все вверх дном, предложив ролить письмами, отказавшись связываться в социальных сетях. И я очень этому благодарен, знаешь. ТЫ сделал меня счастливым, как никто другой.       Дазаю приятно это читать, он смаргивает слабые слезы и откидывается назад. Все равно он в конце аудитории, можно и дать немного слабины.       Уж ты то знаешь, что я тот, кто в людях не очень нуждается. Но ты заставил меня чувствовать и скучать по человеку. Я за это тебе благодарен, знаешь. Я не видел твоего лица, тела, одежды или квартиры. Я видел только твой почерк и неповторимые конверты, а еще тот букет тюльпанов. Но и этого мне достаточно для понимания, что ты хороший человек и привязаться к тебе уж точно не было ошибкой. Никогда больше не говори о себе, что ты ошибка, хорошо? Ты не достоин такого низкого звания. Ты — Звезда. Ты не Сириус, не самая яркая звезда на небе. И не UY Щита (Да, я гуглил), самая большая звезда на данный момент известная человеку. Но ты моя звезда — самая красивая и нужная мне, как никто другой. Мне не нужны другие, чужие звезды. Только моя личная, имя которой — Дазай Осаму.       Осаму не выдерживает и просится выйти, потому что слишком приятно и грустно. Не потому что он всего лишь Чуина звезда. Он его личная путеводная звезда, и это безумно приятно. Грустно от того, что Дазай свои чувства так легко описать не может. И не сможет никогда.       Ладно, я слишком сентиментален, да? Думаю, пора прекращать. Прошу, расскажи мне о той кондитерской, которую ты очень любишь, хорошо? Я очень хочу там побывать и, надеюсь, когда-нибудь я попробую те вишневые кексы, которые ты так любишь. Я буду ждать. (Только попробуй не прислать мне их фотографию).       До следующего твоего письма, Осаму.       Я буду ждать с нетерпением, ты же это знаешь? Так что пиши быстрее       Осаму даже приходится умываться, потому что глаза покраснели от слабых слез. Он немного ненавидит это в себе. Он, взрослый, обеспеченный парень, плачет от письма _просто лучшего друга_. Мерзость. Так считает он сам, а мнение других до лампочки. Ну, всех, кроме Чуи, конечно.

***

      Чуя матерится сквозь зубы, когда в очередной раз тыкает спицей в подушечку пальца, благо, что спицы не острые. Как он рад, что вяжет, чтоб успокоить нервы, а не вышивает. Все пальцы бы уже исколол до кровавого месива. Такое Дазай бы не оценил. Но новый шарф он, наверное, оценит, ведь тот Чуя вязал сам. Вот тут, в 107 ряду, торчат нитки и узелок, потому что внезапно порвалась нить. А в 294 он ошибся и дважды провязал изнаночные петли лицевыми, но это ведь мелочи, да? У Дазая вон, тоже, в букете у нескольких тюльпанов модули других цветов и ничего же, Чую все устраивает. Да и Дазай говорил, что у них прохладно (Точнее, что он мерзляк и Чуя это прекрасно помнит), так что шарф будет идеальным новогодним подарком. Он, конечно, не так хорош в вязании, но, может, на следующий Новый год Чуя пришлет другу теплый свитер, чтоб тот лучше переносил холода. А сейчас, наверное, хватит и шарфика, да? Наверное, да.       Смешно, но у Чуи слезы в глазах от очередной мысли о друге. У него там девушка, которую тот добивается, друзья, учеба и, главное, здоровые ноги, которые он чувствует, на которых он может, черт возьми, ходить, в отличие от Чуи. Чуя завидует и не скрывает этого от себя, но скрывает от друга. Тому знать и это тоже необязательно, это лишь Чуина проблема.       Он прекрасно знает, что неправ.       На самом деле Чуя хочет просто увидеть своего друга и обнять его, даже если из-за кресла и уткнется лицом в чужой пах. Это всяко лучше, чем врать и недоговаривать. Дазай в каждом письме спрашивает, что гложет Чую, но тот каждый раз это скрывает и ему стыдно, но не настолько, чтоб честно ответить, что он чертов инвалид, который, в принципе, никому из-за своего кресла не нужен. Ну, только если самому Дазаю, но Чуя уверен, что тот его оставит сразу, как узнает правду. А правду ему знать не нужно. Правду не нужно знать никому. Ни Дазаю, ни друзьям с онлайна. Никому, совсем никому.

***

      Дазай очень широко улыбается и гладит мягкий бежево-коричневый шарф, который только что достал с посылки. Он не замечает очевидных недочетов, не видит недостатков, чувствует только сильную любовь и бесконечное тепло от чужой заботы. После этого он носит шарф на пары и на прогулки, не сдает его с курткой, а таскает в рюкзаке, чтобы иметь возможность в любой момент коснуться мягкой пряжи, которой касались чужие руки. Это приятно, очень приятно.       А через еще пару месяцев он психует и покупает билет на первый же рейс до Йокогамы и летит туда с слишком частым пульсом и сильным волнением, и не подозревая, что может там увидеть. Обычного рыжего парня? Нет, точно не обычного. Чуя слишком прекрасен для «обычного». Его слова слишком теплы для того, кто просто друг. И, Дазаю кажется, слишком холодны для того, кто влюблен. Но он вытерпит. Главное увидеть, услышать голос, прочитать во взгляде хоть что-нибудь. А не касаться и дальше листов бумаги, так и не увидев самого важного человека в жизни.

***

      Три часа перелета, час в аэропорту, еще час на такси до чужого дома. Вещи Дазая в рюкзаке, синем, с алым драконом на нем. Шарф, немного сменной одежды и письмо, в котором описаны все чувства Дазая. Три письма, в которых описаны все его чувства. Практически одно содержимое. Но столько чувств, сколько Дазай не проявлял никогда.       Он неуверенно стучит в дверь и нервно сглатывает, жалея, что не выпил успокоительного. Слышит ворчание, щелчок ключа и видит, как открывается дверь. Смотрит перед собой, но не видит никого. А потом смотрит вниз, на болезненного парня в инвалидном кресле. Голубые тусклые глаза, рыжие волосы, разметавшиеся по худым и по-женски хрупким плечам. Смотреть больно, но Дазай понимает, что… Он красив? Да, однозначно. Он такой, какой есть. Рыжий, нескладный, болезненный и худой. Но он красив, эстетически красив. Как красив закат и рассвет, как красиво звездное небо и ватные облака на голубом фоне. Он уже любит рыжего, но эта его угловатость привлекает еще больше. Теплая улыбка сама появляется на бледных, сухих губах.       — Вы — Накахара Чуя? — Дазай снова немного сглатывает, волнуясь, но стараясь этого не показывать.       — Да, а кто вы? Если вы желаете помочь немощному инвалиду — обойдусь, я уже говорил это.       — О, нет, что ты. Я — Дазай Осаму. Не мог больше так, очень хотел тебя увидеть… — на губах счастливая улыбка и в уголках глаз слезы. У Дазая. Чуя рассержен.       — Ну, увидел? Доволен? А теперь проваливай! Я ведь инвалид, кому надо с таким общаться, да? Никому! Уходи и не пиши мне больше даже из жалости. Ненавижу жалость… — Накахара пытается захлопнуть и запереть дверь, но не выходит. Дазай ловко проскальзывает в квартиру и улыбается.       — Я не уйду. Я приехал к тебе. И мне все равно инвалид ты или нет. Знаешь, в Йокогаме я впервые, так что я бы хотел увидеть этот город и узнать его получше, а ты тут единственный, кого я видел. Думаю, тебе следует переодеться и тогда мы пойдем гулять… А на жалость… И не надейся. Я бесчувственный, знаешь.       Чуя в шоке, с ним общаются на равных, не жалеют, жалости нет даже в глазах. Он благодарен. Крепко обнимает, подъехав на коляске вплотную и утыкаясь холодным носом в низ живота, сокрытый теплым пальто. Он тихо всхлипывает, позволяет слезам течь по щекам, пока рыжие вихры волос перебирают тонкими и длинными пальцами. Чуя уверен, что теперь все будет хорошо у него и Дазая.

Пять лет спустя

      — Дазай, ты снова опоздал! — парень улыбается и убирает стул от столика, уступая место инвалидной коляске.       — Знаешь, это звучит весьма странно, особенно учитывая тот факт, что и твоя фамилия тоже Дазай… — Чуя улыбается и кладет на стол скрещенные руки. И на безымянном пальце одной из них поблескивает аккуратное обручальное кольцо, которое идеально подошло худым пальцам ровно год назад.       — Конечно, я знаю. Но, думаю, я могу тебя так называть, ведь ты мой официальный муж, так ведь? За тебя… — Осаму поднимает бокал, сделав тост и касаясь самым краем чужого бокала. Делает небольшой глоток, улыбаясь и не жалея ни о чем. Он счастлив с мужем-инвалидом. Он никогда не пожалеет его. Поможет, утешит, но не станет жалеть. А на вопрос «Почему тебе не жаль своего мужа?» у него уже отработан ответ. «Потому что он этого не заслужил»       И только Дазай знает, про что он говорит. Другим — не надо. А Чуя узнает об этом в очередном письме, которое прямо сейчас ждет его дома, на мягкой подушке с уточками на наволочке. А на соседней — с мраморными лисицами, ждет второй конверт, который ждет Дазая. И лучше, чем теперь, уже не будет никогда.       Потому что они заслужили для себя немного счастья.