Навсегда юность

Гэвин дернул кольцо с крышки банки решительно и резко, как гранатную чеку. Пожалел об этом тут же: жестянка загудела, из раззявленного клапана вырвалась густая газировочная пена и стремительно растеклась по ладоням, между пальцев, закапала вниз, на раскаленный асфальт. Гэвин выматерился и прижался к отверстию ртом, запечатывая внезапный гейзер, а потом выматерился второй раз, уже мысленно, потому что Краш Пич не просто отдавал химозными апельсинами, но и был отвратительно теплым. Еще и по подбородку потекло тоненькой оранжевой струйкой. Гэвин провел под челюстью липким запястьем, закончил пить и поболтал жестянкой. Жара стояла невыносимая, солнце пекло прямо в затылок и кожа под волосами раскалилась и взмокла. Газировки оставалось чуть больше половины. Куплена она была как спасение от иссушающего зноя, но с задачей не справилась, и Гэвин швырнул банку в мусорку, чувствуя, как оседает на языке синтетическая приторность. Хотелось блевать и вымыться. И оказаться не здесь, не в микроскопическом зассаном проулке между двумя магазинами нищеброд-класса, не в угрюмом районе, неопрятном и разваливающимся, как умирающий дед, чей рябой пигмент уже неотличим от трупных пятен, даже не в уебском Детройте, безуспешно прячущим за ярким футуристичным кибернеоном свое гнилое помоечное нутро. Где-нибудь где угодно. Гэвин все тут ненавидел, сильно и отчаянно, а теплая мерзкая газировка лишь напомнила почему. Бесполезное уродливое существование среди бесполезных уродливых вещей. Гэвин отер руки об штанины, сделав липкими и их. Раздражение скакнуло к самому горлу, на пол-пути смешалось с выпитым, превращаясь в желчно-консервантный коктейль. Настроения идти домой не было, желания таскаться с фруктово пахнущими клейкими ладонями — тоже. Гэвин вытащил себя из закутка, обогнул магазин, и солнце переместилось, метнулось прямо в лицо, резануло по сетчатке. Пришлось опустить голову и смотреть на носки разношенных кед. Ноги шли сами, и Гэвин точно знал куда. Можно (нужно) было себя остановить, одернуть, но он не мог — желудок уже слабо сжимался в пульсирующий комок предвкушения. Гэвин ненавидел и это тоже: свою слабость, неудержимую тягу, пусть и объясняемую для себя желанием избавиться от накопившегося внутри. Раньше ведь правда так и было: посливать агрессию путем доебок, присесть на уши невозмутимой машине, ничего стыдного и зазорного, периодический катарсис, необходимый каждому. Стыдное добавилось попозже и Гэвину сразу не понравилось, потому что выходила хуйня какая-то. Горячечные сны, после которых потный, голый и тяжко дышащий, крался скармливать стиралке комок простыней, белые вязкие кляксы на кафеле в ванной или вот по-дурацки подрагивающий узел внутри живота. Это было уже за границами привычного гэвинова мирка, сознание брыкалось, как допотопный дримворксовский Спирит, отказываясь принимать резко изменявшуюся реальность. Гэвин вырулил на собственную улицу только с другого конца. Солнце теперь светило слева, настойчиво трогало лицо горячими лучами. Гэвин ощущал себя сэндвичем, крутящимся в микроволновке; еще чуть-чуть и кожа начнет пузыриться и лопаться, как сыр, а из-под нее полезут томатные мякоти внутренностей. Последняя неделя июля была для Детройта аномалией: из-за жары отец даже не смог дойти до бара и остался давиться выдохшимся Будвайзером перед теликом, наорав предварительно на сто лет не работающий кондиционер. Подобное небрежение к ежедневной традиции яснее любых прогнозов говорило о наступлении метео-апокалипсиса, но Гэвин все равно ливнул из дома, несмотря на адовое пекло и крики папаши в спину («сколько можно шляться, блядь, по улицам, как бездомный, опять заняться нечем?») Восемьдесят девять и шесть — показывал термометр, прибитый возле двери Андерсона. Не хватало, правда, единицы перед числом, чтобы оно стало верным. Гэвин постучал, игнорируя кнопку звонка. Тень от карниза спрятала его голову от злобствующего ультрафиолета, мягко огладила плечи. За дверью прошагали, и он сглотнул, поджал и тут же распустил липкие пальцы. Звякнул первый замок, второй, цепочка, изнутри в прямоугольный проем выступил Ричард. Белая домашняя рубашка, мягкие слитные брюки с завязками, прижатый локтем планшет. — Гэвин, — произнес он, констатируя факт. — Железка, — поддержал обмен любезностями Гэвин и тут же сунул Ричарду под нос ладони, вывернув запястья вверх. — Я облился ебаной газировкой, мне срочно нужно вымыть руки. Прозвучало по-тупому. Любой нормальный человек спросил бы, что мешает Гэвину воспользоваться краном в собственном доме, находящемся через дорогу, но андроид моргнул, отступил к стене, Гэвин протиснулся мимо, нарочно задев плечом чужое, хотя места было предостаточно. — Где Хэнк? — бросил он, не разуваясь и сразу следуя в ванную. Не то, что бы ему, конечно, реально стало интересно, но нужно было спросить хоть что-то. — Занят уборкой в гараже, — проинформировал Ричард. За Гэвином он, разумеется, не пошел, звук его голоса отдалился, исчез в одной из комнат. Гэвин открыл холодный кран, подержал под ним сложенные чашечкой ладони, бездумно смотря как вытекает вода в зазор снизу, затем ополоснул лицо, шею, убрал налипшие влажные волосы со лба, зачем-то отвернул до упора оба крана, понаблюдал, как мощная струя, с шипением отталкиваясь от фаянса, брызжет во все стороны мелкими точками-каплями, открыл и с силой хлопнул дверцей подзеркального шкафчика. В общем, повел себя как полный, блядь, придурок, но в доме было все также тихо, не считая издаваемого самим Гэвином шума. В конце концов, он вышел из ванной, ударив по выключателю так, что в нем что-то щелкнуло, и, тряся перед собой, как зомби, мокрыми руками, вернулся в гостиную. Там едва слышно бормотал телевизор, на столике возле дивана лежала свернутая в четыре раза газета (печатные СМИ все никак не могли упокоиться с миром из-за мастодонтов вроде Хэнка), прижатая ярко-желтой кружкой. Выглядело уютно, обжито, Гэвин почувствовал, как ударилась в стенку черепа волна смутной злости. По своим редким набегам сюда он помнил, что у Хэнка Андерсона посуды вообще не водилось: пил он из бутылок, ел из бумажных пакетов. И лежал на диване мордой вниз, зарывшись в подушки, так что Гэвин сам захлопывал за собой дверь, предварительно сунув под куртку что-нибудь стеклянно-непочатое и подвинув к ножкам столика ведро, чтобы проспавшемуся Хэнку было куда наблевать. Теперь вот гараж, канареечные кружки, газетки. Вылез, значит, из своей ямы, начал новую жизнь под руководством персонального Робокопа с бесстрастным ебалом. Можно было порадоваться. Гэвин не стал. Отвернулся от пасторальной картинки, привалился к косяку кухонной зоны. Ричард стоял спиной, копался в шкафчиках. Наверное, там была еще посуда, много-много посуды, и в цветочек, и в горошек, и в полицейский жетончик. Хэнк же теперь не квасящий в режиме нон-стоп алкоголик, не брюзжащий циник, также ощущающий тяжесть навалившегося, слишком тесного мира. Революция промыла ему мозги, вручила новенького андроида в качестве напарника и соседа, а он взял и принял. «Ненавижу этих сраных железяк», — говорил Хэнк еще год назад в приступе ненужного пьяного откровенничанья, и в покрасневших белках его глаз плавала между лопнувшими капиллярами ярость. Зачем он рассказывал это Гэвину, мелкому пиздюку, соседскому сыну, было неясно, видимо одиночество глодало изнутри старые кости, а сам Гэвин соглашался (потому что по умолчанию ненавидел вообще всех, особенно идеальных бесчувственных кукол), незаметно отхлебывая из пивного горлышка. Хэнк, конечно, на приятного собеседника не тянул. Да даже на человека походил с трудом: седой, обросший, с вечной ниткой слюны в уголке губ. Но знакомо ненавидел весь мир, пассивно суицидничал и страдал, поэтому-то Гэвин к нему и ходил, слушал депрессивный поток сознания (когда Хэнк был вообще в состоянии говорить, а не захлопывал дверь перед носом), смотрел сквозь соседские окна на свои собственные. Шестнадцать и пятьдесят четыре, два поколения разницы, и на контрасте — общее отвращение к миру. Теперь, конечно, Ричард. Андроидский бунт перекроил Штаты, на пару с ним отдельно взятый андроид перекроил Хэнка. И даже не девиантнулся, если судить по голубому колечку на виске, так и не снятому. Гэвин чувствовал себя сраной Алисой, падающей в нору: ей не за что зацепиться, привычный мир ускользнул, вокруг только хаос и баночки варенья. Хэнк заделывается лучшей подружкой ненавистной железки, ненавистная железка оказывается, внезапно, охуенно красивой и супертерпеливой, стоит вот и перебирает контейнеры в кухонных шкафах. Константой в зыбком море переменных оставалась одна только ненависть, и Гэвин генерировал ее постоянно, лихорадочно, боясь остановиться. Прямо сейчас он ненавидел тупую ричардову уборку. Посуду всю эту, какие-то банки с наклейками. Сортирующий их Ричард даже не выглядел как андроид-домохозяйка: движения были четкими и быстрыми, никакой плавности — только вшитая в программу полицейская выучка. — Че делаешь? — спросил Гэвин, отлипнув от косяка и обходя свернувшегося возле стульев Сумо. — Хэнк попросил помочь, сегодня у нас отгул, — лаконично ответил Ричард, не поворачиваясь. — Как твои дела, Гэвин? Он всегда звал Гэвина по имени. Зачем-то. Может, это было вшито в его коммуникативную памятку: называть кожаных по имени, чтобы расположить к себе и все такое. Гэвин-Гэвин-Гэвин. Без какой-либо особой интонации или эмоциональной окраски, ровное, как прямая линия, пятибуквие. Поэтому в гэвиновых снах, самых живых и горячих, Ричард делал вещи, а потом, в конце, говорил свое бесстрастное Гэвин, и тогда конец действительно наступал: Гэвин распахивал глаза, лез в пижамные штаны и горько-жадно толкался в собственную ладонь, цепляя нижнюю губу зубами. А потом осознавал и злился. И успокаивался от злости, потому что она была знакомой территорией, твердой почвой, черепахой и всеми тремя слонами. И решал, что больше ничего никогда. И теперь снова Гэвин. Как твои дела, Гэвин? Ну и что на это ответить? Хуево шли гэвиновы дела: дрочить и ненавидеть, дрочить и ненавидеть, часто совмещая, но об этом вроде как вслух не говорят. Гэвин сел прямо на стол, отодвинув планшет, уперся пятками в пол. Спермотоксикоз и мизантропия у подростков — что по этому поводу думает глубокоуважаемое андроидское сообщество? — Лучше всех, — выдал Гэвин в итоге, пялясь Ричарду в спину. Потом опустил взгляд ниже, мазнул им по бесконечным ногам, уперся в босые стопы. Нет, серьезно, никакой обуви, даже носков, просто голая кожа. Искусственная, светлая; тускло-розовые ногтевые пластины, выступающая рифом на отмели косточка под большим пальцем. Гэвин почему-то смотрел на нее с минуту, не моргая, чувствуя, как пополняется коллекция сегодняшних необъяснимо тупых поступков. Делать было особо нечего. Получивший ответ Ричард с шорохом передвинул коробку в одном из шкафов. Работа шла у него быстро: что-то вытаскивалось и ставилось на столешницу, что-то перемещалось на полку выше. Также он, наверное, писал отчеты в участке или гонялся за очередным нарушителем спокойствия: уверенно и точно. Гэвин поерзал на столе, поболтал ногами. Если их вытянуть, ничто не мешало бы ударить Ричарда под колено. — Я могу тебя пнуть. — Лучше не надо, Гэвин. Вот и поговорили, значит. Осталось только обсудить погоду и валютный курс. Рид снова почувствовал прилив злости как недавно в хэнковой гостиной, но теперь к ней добавилось еще и бессилие. От желания сделать хоть что-то зудело внутри, в конце концов, Гэвин шел сюда не за молчанием или светскими разговорчиками. С Ричардом они пиздели и раньше, иногда односторонне оскорбительно, иногда — более-менее нормально, но сегодняшнее солнце, кажется, сварило мозги окончательно, заставляя нейроны беспорядочно выдавать смутные импульсы-побуждения к неким действиям. Заново скрутившийся комок в желудке обозначил себя слабой пульсацией, и Гэвин не выдержал, поерзал на своем краешке стола и позвал шепотом: — Эй, Ричард. Имя далось трудно с непривычки, но эффект произвело: Ричард отложил коробку и обернулся. — Да? Гэвин подождал, пока он добавит «Гэвин», дождался и замер. Что делать дальше он не придумал. Отвернул лицо, почесал щеку о плечо. Ричард, как нарочно, сделал вперед шаг, и они почти столкнулись коленями. Почти. Гэвин сглотнул. — Я тебя слушаю, — сказал Ричард. Гэвину захотелось слезть со стола и уйти. Не домой, просто куда-то. Спрятаться от всепроникающего взгляда из глубины льдистых зрачков, как будто Ричард мог залезть ему в голову, прочитать мысли. Но он ведь уже начал, да? Поэтому ужасаясь себе сам, Гэвин сполз задницей по столу вниз, ткнулся своими коленками в чужие, вытянул еще влажную ладонь и положил поверх белой ткани повыше локтя. Сразу стало стремно, пиздецки стремно, но Гэвин заставил себя не отводить глаз, смотреть прямо в скульптурно вылепленное лицо. Ричард руку не стряхнул, не шевельнулся в принципе. Очевидно, пытался идентифицировать гэвиновы действия, отнести в какую-либо из знаемых им категорий. Занятие бесполезное, если в его программу не было встроено распознавание уебищных приставаний от кожаных малолеток. Все выглядело как какой-то сюр: полицейский андроид (оружие в идеальной оболочке) и разрываемый противоречиями подросток, оба замершие посреди крошечной кухни. В плотной тишине Гэвин неловко зацепил кедом чужую ногу, потянул на себя, побуждая Ричарда пододвинуться, но тот словно вмерз в плиточный пол и ничего не сделал. Поэтому Гэвин сам сократил дистанцию до совсем уж мизера, положил вторую ладонь на андроидское плечо, растопырил пальцы, коснулся шеи над воротом. Скин Ричарда, теплый и гладкий, совсем человеческий, и Гэвина повело. Он качнулся вперед, подышал с секунду газировочным запахом на ричардов рот, а потом прижался к нему губами. И все. И сразу в мозгу что-то щелкнуло, перемкнуло, засбоили мысли, сознание пошло полосатой рябью, как от помех на телике. Гэвин старательно лизнул нижнюю губу Ричарда, с нажимом провел языком по верхней, чувствуя, как она чуть приминается от движения. Не припухшие, кровяно-алые рты андроидов, по-сиреньи улыбающихся с каталогов «Рая» (он специально листал их сайт, чтобы убедиться, что встает у него только на одного-единственного представителя железячек), а сухая кожа, безвкусная, бледная, гладкая. При настройке параметров своих машин разработчики в «Киберлайфе» не предполагали даже, что кто-то когда-то вообще будет целовать полицейского робота. Гэвин и сам не предполагал еще пару месяцев назад, а теперь вот перегрелся, ебанулся и сосался с инновационной моделью RK900. Ну как сосался: безрезультатно тыкался языком в чужой рот — Ричард не пускал дальше. Не двигался, не моргал, молчал, матово светя голубым диодом, а потом отлепил ладони от швов брюк, положил одну из них на ридово плечо и унизительно-аккуратным жестом отстранил от себя, как щенка. Отступил влево и вбок, руки Гэвина упали с его плеч, нога соскользнула вниз, лишенная опоры. Стало пусто. Залагавший мозг не сразу принял новую информацию о том, что Ричарда нигде больше нет: под губами, под пальцами, и Гэвин по инерции сидел, забыв опустить стряхнутые руки, и тупо смотрел на шевелящийся ричардов рот. Ощущение было мерзкое: Гэвин где-то читал про придурков, от скуки привязывавших нитку к куску мяса и дающих его голодной собаке. Когда та глотала, веревочку тянули обратно, вытаскивая жрачку прямо из пасти. Сейчас он чувствовал себя этой псиной: оглушенной, мучительно пытающейся понять, куда делось то, что было в зубах секунду назад. Сравнивать андроида с куском мяса было, конечно, такой себе метафорой, потому что, по-хорошему, мясным здесь являлся исключительно Рид. Но все равно, вот он — поцелуй в сомкнутый рот, ладони на плечах, светлая штанина под грязным кедом, и сразу, без перехода, Ричард, ускользнувший из рук, отступивший по кухне не на шаг, а на световой год. Что-то там говорящий. Гэвин с усилием прислушался, уловил собственное имя и вопросительную интонацию в конце, железка, наверное, спрашивала, какого хрена Гэвину от него надо. Не прямо так, конечно, Ричард и слов таких не знал, а может даже вообще не интересовался, решив, что злобный соседский мальчик просто тронулся умом и что с него, поехавшего, взять. Но Гэвин все равно ответил: — Потому что захотелось. Захотелось, блядь. Ты все равно не понял, кусок железа. Мог бы и рот открыть — не сломался. Сказал и сам охуел от неожиданно острой и точной правды. Словно болящий гнойник, наконец, прорвался, выплеснулся желтой слизью и превратился из уродливого вздутого пузыря в алую точечку. Хотя, с позиции здравого смысла, не стоило рявкать все это Ричарду — полицейскому, машине, недевианту, который хоть и слушал периодически гэвиновы мироненавистнические тирады, оставался заточенным под ловлю всяких отморозков роботом. Сейчас он мог перебирать коробки на кухне, а вчера, возможно, держал кого-то на мушке или шагал по лужицам крови. На Гэвина обычно такая амбивалентность действовала как хороший приход: супернавороченный андроид, только что не стреляющий лазерами из глаз и раздающий пиздюлей маньякам, терпел его, мелкого и желчного, рядом с собой, не велся на подначки и запомнил имя с первого диалога, это ведь что-то значило, но теперь, впервые, глядя на чужое сосредоточенное лицо, Гэвин задумался вдруг о грани. Ричард не был пацаном-ровесником, даже человеком не был, только ебаным механическим полицейским, а Гэвин позорно забылся, как забывался традиционно пихая андроида в плечо, придумывая ему идиотские прозвища и затирая что-то неважное про очередной прожитый день. И поцелуй этот, господи. Гэвин слез со стола, Ричард замолчал и смотрел непонятно, но дальше по кухне уже не отступал, только моргал чаще людского, словно переваривал произошедшее. — Я ухожу, — зачем-то сказал Гэвин, хотя домой мучительно не хотелось: в долбящий по мозгам телевизионный шум, в духоту, воняющую пивной отрыжкой отца, в четыре стены, с каждым годом все больше сжимающиеся, превращающие квадраты комнат в узенькие гробы. — Я тебя не выгоняю, Гэвин, — ричардовой прабабкой однозначно была легендарная «Энигма», ничем другим его умение расшифровать спрятанное в словах не объяснялось. У Гэвина загорелись уши. Типа вот и все, да? Он только что облапал Ричарда, облизал ему рот, запачкал штанину грязной подошвой кеда, вылил словесный поток говна и решил уйти первым, пока не выставили, а получил только ноль реакции плюс безразличное разрешение остаться. Да, Гэвин к себе возвращаться не хотел, но сидеть здесь не мог, было жарко и жалко, глупо и дико неловко, и блядская железка своим спокойствием словно нивелировала произошедшее. Вроде как ничего и не было, захотелось что-то кожаному мешку и ладно, можно и к уборке вернуться. Уборка ведь не ждет, блядь! Недремлющая ненависть (к чужой безэмоциональности, в которую он уперся, как в стенку) прокатилась волной от ног к голове, смыла стыд, затопила страх после внезапного признания, утянула в мутную глубь трусливую идею подыграть, притвориться, вырезать последние пять минут из жизни. — Ты вообще в курсе, что я тебя типа целовал щас? — яростно прошипел Гэвин. Голос пошел трещинами, как шваркнутое на днях отцом блюдце. — Я понял, — серьезно кивнул Ричард. — Ну и че ты тогда? Даже не выкинешь из вашего пряничного домика? — так отчаянно Гэвинне нарывался даже во времена эпичных пиздиловок с утырками с Хайленд-Парка, изредка выползавших в районы получше (относительно своего мусорного лимба, конечно) в поисках добычи. Инстинкт самосохранения у Гэвина работал через раз, поэтому он смачно оскорблял чужих мамаш, а потом, с такими же отбитыми, как и сам, пытался не словить случайное ножевое. Адреналин во время этого сомнительного аттракциона стучал в висках, прямо как стучал и сейчас: быстро и мелко. — Ты хочешь, чтобы я тебя выгнал? — спросил Ричард. Брови у него чуть дрогнули. На правом рукаве рубашки темнел влажный след — нарушение идеально-машинной упорядоченности. Гэвин глянул на сырое пятиточие собственных отпечатков, почувствовал как горячая, пропекшаяся сквозь кожу до консистенции кипятка, злость снова разжала ему челюсти и заговорила тонко, обиженно и надрывно: — Да блядь! А после: — Ну сделай уже что-нибудь, нечего тут в мать Терезу играть, блядь, я же знаю, что тебе все это было неприятно, ну так скажи, пошли меня нахуй, типа вот, Гэвин, дверь, закрой с той стороны. Только вот не надо про «оставайся», будто нихуя не произошло. И сразу: — На работе у себя тоже с разными ублюдками нянькаешься? Давай уже, жги, железка, ты же можешь, твой народ революцию поднимал. Пальцами Гэвин сжимал крышку стола позади себя. И пока говорил, в расфокусе пялился Ричарду в лицо, чтобы не напороться на равнодушный взгляд. Потом сморгнул, картинка собралась, законтрастилась, очертилась. С окна потянуло внезапным сквозняком, ричардова прядь упала на лоб, он поймал ее пальцами, убрал к виску и сказал: — Достаточно, Гэвин. Не жестко, не холодно, нормально. Затем пояснил: — Мне не было неприятно. Я не ощущаю человеческими категориями. Любой физический контакт в моем случае делится на нейтральный, вредоносный или необходимый для системы. Гэвин хмыкнул, получилось нервно. Оперся на ребро стола, старая земляничная жвачка в заднем кармане джинс надломилась, расплющилась в своей упаковке в кружочек. — А девианты… Он их видел. Сложно, конечно, не заметить идеальные микеланджеловские лица, изящно вылепленные тела и полудетское, незрелое еще желание впитать мир. Одинаково-разные, упрятанные в чужие вещи поверх остатков типовой униформы (ностальгия? наследие?), изо всех сил пытавшиеся чувствовать. — Я не девиант, — ровно вклинился Ричард, и фраза его прозвучала тяжело, правильно, пригвоздила к земле, отсекла все точным гильотинным ударом. Диод на виске горел чистым безоттеночным голубым. — Я полицейский андроид, модель RK900, напарник и временный сосед лейтенанта Андерсона. А ты Гэвин Джеймс Рид, несовершеннолетний, учащийся старшей школы, имел сорок часов общественных работ и… — Перестань меня сканировать! — процедил Гэвин, ощущая себя как моллюск, вытащенный из раковины. Даже воздух, казалось, начал давить на плечи и спину. Разговор стремительно уходил куда-то не туда: его макали головой в реальность, как в холодную воду, напоминая, что гэвиновы желания, хотения и прочие приблуды воспаленного подросткового сознания на андроидские алгоритмы никак не влияют. Заводские настройки не сбоят. Вшитые протоколы работают в стандартном режиме. Даже сейчас Ричард явно чекал ридово досье своими ебаными полицейскими шаринганами. Или нет: — Я не использую рабочие программы вне службы. Кое-что рассказывал ты сам, кое-что — Хэнк. Прекрасно! Значит в позавчерашний вторник Гэвин весь день икал не из-за отвратного пива, кислотой выжегшего желудок, а из-за того, что старпер-Бэтмен и его железный Робин перемывали ему кости. — Что еще он про меня говорил? — спросил Гэвин, потому что до него вдруг медленно начало доходить. Он притиснулся к столу сильнее, почти до боли, исподлобья посмотрел на Ричарда. Глаза его были чистые и голубые, радужка как хрусткий лед, и глубокая темная прорубь зрачка. — Разное, — произнес тот. — Раз я временно живу с лейтенантом, то он посчитал необходимым рассказать мне о своих соседях. Вот оно, очевидное, и как Гэвин не догадался сразу, всегда же был недоверчивым до паранойяльной жути. Разумеется, нынешний апгрейднутый Хэнк припомнил все это псевдосентимениальное дерьмо: как Гэвин сюда иногда таскался, как он пару раз без лишних вопросов ссужал ему ватные шарики заткнуть кровящий нос, как отчитывал за спизженные бутылки вредного пойла. Упомянул, наверное, и далекий-далекий заплесневелый случай, когда Гэвин в младшей школе выбрал в качестве темы для школьного эссе (когда-то он даже писал эссе, господи) интервью с полицейским и доебался до Хэнка со списком из полусотни вопросов. И Хэнк мужественно ответил на все и на первые тридцать даже цензурно. И теперь Гэвин практически ясно слышал это: «Присматривай за пацаном, Ричард», такое же, как «Помоги мне с коробками на кухне, Ричард» и «Затребуй из архива висяки за последний квартал, Ричард». И Ричард — антропоморфный механизм, исполнительный робот, дисциплинированный полицейский, — ответил: «Да, лейтенант». И приступил к выполнению задачи. Хорошо так приступил: разговаривал, слушал, рассказывал допустимые рабочие подробности, если Гэвин соизволял поинтересоваться, пропускал нападки мимо ушей, позволял шататься по дому в отсутсвие Хэнка и чесать Сумо под тяжелой мохнатой челюстью. Поцелуй, наверное, тоже расценил как часть возложенной миссии, сопутствующие в любом деле издержки. Тот самый нейтральный физический контакт: безвредный и ненужный. Зато уже не было жарко. Гэвин обогнул стол с другой стороны и распахнул дверь. Может, конечно, ничего Хэнк и не поручал, может, Ричард просто прикинулся максимально машинным, может, прямо сейчас он находился не в Детройте, округ Брайтмур, стоя на пороге не своего дома, придавленный двумя жестокими правдами (чужой и своей собственной) и чувствуя, как щекочут в носу пузырьки мерзкой апельсиновой газировки. За спиной зашуршали, шагнули, но в какую сторону — к нему или нет, Гэвин узнавать не стал. Вышел в одну дверь, сбежал по крыльцу, пересек дорогу, поднялся и вошел в другую. Отец неистово орал, зажимающая уши мать пронеслась вверх по лестнице. Телевизор на ультразвуке верещал о счастливом городе будущего, в котором сбудется любая мечта. Пора было начинать ненавидеть.