цунами

       наверное, их и правда могут принять за парочку.        кёкка сидит, попивая шоколадный коктейль, который он, ацуши, и купил, а на столе стоят две маленькие тарелочки с кексами. кёкка младше на четыре года, но они уже прошли тот этап, когда эти четыре года можно было заметить во внешности. ацуши допускает мысль, что кажется её парнем или будущим парнем — но не допускает мысли, что может вообще влюбиться в изуми.        у них было одно настоящее свидание, на самом деле, но… правда. это был ужасный опыт, и они оба это признавали — и признают. возвращаясь к конкретному «сейчас»… это — дружеская встреча. ну, встреча не совсем подходит, ведь, в конце концов, они встречаются каждый день в детективном агенстве. это посиделки? возможно; в любом случае, более подходящего слова найти не получается. кафе называется порт, пусть никто из посетителей — и большинство работников — не может сказать, почему, и оно — небольшой филиал такой же небольшой сети, раскинувшейся по всему городу. их коллега, дазай, работал тут в студенческие времена — и он это главная причина, почему им, возможно, не стоит тут есть. вернее, не сам дазай, а его рассказы о процессе приготовления блюд здесь. впрочем, решает для себя ацуши в один дождливый день, пока здесь готовят такой вкусный кофе и лапшу — плевать на россказни дазая. плевать вдвойне, когда он вспоминает о негласной — ладно, вполне гласной и иногда стонущей — «войне» коллеги и директора этого филиала, накахары-сана.        позади их столика слышится какая-то возня, и ацуши не может сказать точно, кто именно кряхтит, словно его затащили сюда силой, хотя он, вообще-то, выучил всех работников «порта» наизусть — а издавать такие звуки могут только работники, которых накахара-сан гоняет как бешеный, не знает, кто, но чувствует ровно то же самое.        это не странно, лишь неожиданно — его соулмейт редко испытывает какие-либо эмоции, отличные от заведомо негативных, думает ацуши. затем он говорит себе перестать относиться к тому предвзято и признаёт, что соулмейт способен и на светлые чувства тоже.        да, способен. накаджима вспоминает ту рвущую пустоту в своей груди и её контраст с влюблённостью, радостью соулмейта, которая и вызвала это ощущение. он хмыкает, что замечает кёкка. в ту же секунду приходится объяснить ей всё — и, вполне ожидаемо, она тоже замечает кряхтение позади них. они оба смотрят в ту сторону — с накахарой препирается высокий (по сравнению со своим, очевидно, начальником уж точно — но, кажется ацуши, повыше и его на совсем ничтожные цифры) парень со странным цветом волос и почти полным отсутствием бровей. кёкка смотрит с выражением лица, чем-то напоминающим узнавание — а затем говорит ему, что знает этого парня. его зовут рюноске акутагава, он старше её на шесть лет и работал в другом филиале «порта» вместе с ней когда-то. ещё она говорит, что ей жаль накаджиму, если тот и правда его соулмейт.        внезапно акутагава поворачивается к ним. кёкка приветливо машет ему рукой, а ацуши совершенно точно не знает, что ему делать. он остаётся сидеть на своём этом деревянном стуле почти смирно — парень лишь окидывает его пронзительным взглядом, острым, словно нож. ну ладно, не «лишь». далеко не «лишь». глаза у рюноске акутагавы стеклянного серого цвета, невыразительные и блёклые, но выдержать этот взгляд почти невозможно. ацуши, честно, даже не пытается — отворачивается к своей тарелке. у него глаза не такие — более необычные сами по себе, но из-за детства в приюте у него вид забитый в целом, хотя с восемнадцатилетия и прошло уже шесть лет. кёкка ещё секунд тридцать переглядывается с этим вороном, угрюмым и чёрным с головы до ног (чёрные волосы, хоть и с белыми концами, чёрный плащ, чёрные туфли), а затем допивает свой коктейль и уходит — видимо, домой, ацуши этот момент — он готов это признать — бессовестно пропускает, пялясь на свой кекс. на кекс — потому что всё оставшееся пространство каким-то образом занимает рюноске акутагава, а на него смотреть страшно. через минут двадцать приходит тот момент, когда кофе допит, а от кекса остались лишь крошки, и засиживаться ещё дольше — просто-напросто неуважительно. ощущая одновременно своё неловкое смущение и безразличие соулмейта, он выходит из «порта» и попадает прямо на улицу — к свежему воздуху, высоким зданиям и витающему вокруг запаху преступлений. завтра будет много работы, ему кажется, но это — завтра. «сегодня» ещё не ушло за границей двенадцати ночи, а значит — он свободен. впрочем, если углубляться в тему, то «сегодня» вечно, ведь завтра никогда не наступает.        накаджима улыбается своим мыслям. он недалеко ушёл от кафе, идёт по набережной, когда слышит очень громкий и разгневанный крик, чувствуя при этом ярость соулмейта — снова одни и те же эмоции, что в его голове, что в реальности. он поворачивается на громкий звук по-настоящему машинально — и видит перед собой… снова акутагаву, который бежит за каким-то пареньком в тёмно-синей толстовке с капюшоном и с кошельком в руке. работник агенства понятия не имеет, что сделал этот паренёк, но встаёт перед бегущим, чтобы закрыть путь вперёд. наверное, это немного безрассудно — но с его помощью парень в плаще ловит второго, так что, скорее всего, не совсем. акутагава рюноске пытается вежливо улыбнуться ему, но в итоге его лицо просто становится таким же безразличным и холодным, как в кафе, а затем говорит, что этот «молодой человек» пытался утащить у одной старушки её деньги. уже поздно, солнце зашло, и спаситель денег престарелых выглядит в свете фонарей каким-то далёким родственником вечернему и почти пустому городу. наверное, это пустые слова, но ему плевать. рюноске забирает у вора кошелёк, говорит ему, что сдаст полиции в следующий раз и уходит обратно. ацуши чувствует, что ему бы следовало пойти за ним,

***

      но на следующий день он просыпается в своей квартирке, готовый идти в агенство, и точно помнит, что после «спасения» капитала старушки вчера поплёлся домой с улыбкой на лице — ещё одной, миллионной за тот вечер, наверное. миллион улыбок для него не то чтобы много — мало, дазай сказал бы — чудовищно. дазай очень интересная личность, которая спасла его от холода и подарила работу, и именно звонок от дазая его и будит.        телефон — не самой новой модели, но старый, обжитый: в галерее пьяные селфи с куникидой, память забита подчистую приложениями, которые однажды скачала йосано, а на обоях — поставленное кёккой её же фото. такая же у него и квартира — местами обои вздулись, матрас жёсткий, но вот вид из окна чудесный, да и его любимый цвет — цвет отражающегося от поцарапанного котом кожаного дивана солнца. когда-то соседняя комната не была пустой, и там жила изуми, а года три назад рампо обвешал всю стену картами города и сводками о преступлениях. на кухне стоит большая коробка с разными сортами чая, и накаджима выхватывает из неё пакетик чёрного чая с ягодами. в холодильнике лежат заготовленные на четыре дня варенные яйца, и завтрак получается чертовски быстрым, даже сумбурным. главное сейчас — успеть в агенство.        из зеркала в дёшево обставленной прихожей смотрит блондин с глазами неясного цвета и, казалось бы, излишне устарелыми подтяжками — такие он носит лет с семнадцати. ключи, висящие на проволоке в стене, быстро падают ему в руку. дверь хлопает громко — три замка по совету дазая и цинковый слой внутри. снаружи — одинокий звонок и забитая вещами лестничная площадка. напротив — квартира многодетной семьи, справа молодая пара, недавно расписавшаяся в загсе. вниз по крутой лестнице — и улица, заставленная тойотами. детективное агенство — парой улиц южнее, путь занимает минут пятнадцать.        он проходит пару филиалов «порта», десять продовольственных магазинов и три школы. агенство — невысокое здание немного бежевого цвета. когда он заходит в офис, рампо, как обычно поедает сладости, а дазай-сан препирается с куникидой. всё как обычно — работа пропитана теплом. для ацуши это странно — то, что так тепло, но, кстати, уже почти привычно. он это любит — и сильно, настолько, что порой становится болезненным. сегодня, как ему сообщает куникида, предстоит довезти по-детски беспомощного рампо до соседнего города на поезде. он кивает, прощается с теми, с кем только что поздоровался, и хватает с вешалки новую куртку — джинсовую, немного слишком «молодёжную».        рампо — уже на улице — предлагает зайти в «порт», и ацуши не может сказать «нет» — он совершенно не против чашки кофе с собой. вход в кафе — деревянная дверь, залепленная картинками и открытками. внутри — плетёные кресла, барная стойка и высокие стулья, обмотанные канатами. за стойкой — акутагава и накахара. рампо им приветливо машет — так же поступает и накаджима.        наверное, ещё рано говорить об этом, но… но акутагава милый. в смысле, он выглядит милым, пока не посмотрит на тебя — и тогда пронимает до мурашек этим ‘я-тебя-убью’-взглядом. акутагава милый, верно… ацуши смеет надеяться, что он тоже. он думает об этом в одну секунду, а в следующую его захватывают эмоции соулмейта — подавляемая ярость. накахара-сан в этот момент покидает помещение, оставляя своего — очевидно — коллегу со злобной миной и посетителями.        его соулмейт немного агрессивный, но ещё — заботливый и свободолюбивый. порой накаджиму его эмоции хватают, бросают о пол и бьют — порой гладят по голове и укрывают одеялом до макушки. приходится отделять себя от другого, приходится стараться, думает о себе — себе, себе, чтобы не путать.        иногда он чувствует себя кем-то другим. кем-то защищающим, но яростным.        — что будете?        рампо, кажется, немного размышляет над заказом (серьезно? ладно, он прекрасно знает, что закажет) и выдаёт: чизкейк, бельгийскую вафлю, улитку с корицей с собой и моти в зале. ацуши берёт стакан карамельного латтэ с солёной пенкой. акутагава-сан выкрикивает названия блюд на кухню и с убийственной улыбкой просит подождать — примерно такой же, но чуть более искренней отвечает ведущий детектив йокогамы. он достаёт телефон; ацуши — тоже. проверяет расписание поездов, видит сообщение от кёкки и улыбается. в уголках зала «порта» стоят стеллажи с книгами. ацуши, посмотрев на рампо, подходит к этому углу. «врата расёмона»*, «преступление и наказание», сборник осаму дазая… тонкие пальцы скользят по корешкам, а сзади окликают.        запах у латтэ — превосходный, и накаджима так и говорит своему напарнику. тот стоит с пакетами в руках и маленьким комочком моти в правой ладони — вернее, уже в ротовой полости. пенка попадает на кожу над верхней губой — он, одной рукой помогая рампо, второй вытирает. соулмейт, отчего-то, чувствует раздражение, пока взгляд бариста прожигает спину. и на что он смотрит? на вышивку тигра на сумке через плечо?

***

       в поезде душно. у ацуши потеют руки, а сахар стекает по рукам эдогавы. осталось ехать ещё двадцать минут, и накаджима точно скоро умрёт от скуки — или его родственная душа? непонятно. различить в этой суматохе — сложно. за окном — непонятно что. поезд едет слишком быстро для этого. делать — нечего, и в воздухе звучит вопрос:        — так что за дело?        — не помню, — звучит сквозь чавканье, — узнаю детали на месте.        накаджима улыбается. как обычно.

***

       спустя трое суток дазай-сан бьёт клич: «эй, накаджима, ты же хотел узнать моего соулмейта, да? я решил рассказать тебе». ацуши знает лишь то, что когда-то у его коллеги была влюблённость в оду сакуноске, мёртвого мафиози, и то, что у него есть родственная душа, с которой осаму-кун прекрасно знаком — поэтому тот и соглашается. спустя какое-то время — уже после встречи — он понимает, что зря.        потому что это чёртов чуя накахара. предназначенный дазаю человек — чуя накахара, менеджер местного «порта» и прекрасный человек. прекрасный человек, который находиться с детективом в одной комнате дольше десяти минут не может, а ещё он тащит с собой акутагаву — и не почему-то там, а потому что тот слишком плохо социализирован. конечно же смущающийся и неловкий накаджима с этим поможет!        примерно через час становится понятно, что эти двое слишком зациклены друг на друге — ну, или на спорах друг с другом. одно другого не исключает. акутагава предлагает просто свалить. его почти не видные брови чуть дёргаются на лице, и ацуши решает согласиться — почему нет, в конце концов? парень натягивает свой длинный чёрный плащ под звуки споров в прихожей, а накаджима натягивает ботинки.        — ты домой поедешь, да?        секунда промедления, немного непонятный ему взгляд и:        — я хотел предложить покататься за городом на моей машине, заодно познакомимся, — ещё две-три секунды, — по этим двоим видно, что мы встретимся ещё далеко не один раз.        теперь уже очередь бровей детектива смешно дёргаться. это — неожиданно, но чуть приятно, и кроме как согласиться ничего не остаётся. машина темноволосого — новая, с просторным салоном, но, очевидно, не класса люкс. за тонированными стёклами горит закат, и в его пламени плавятся самые высокие здания города. одинокий лучик падает на стекло, а сквозь него — на глаз рюноскэ. тёмно-каряя, даже немного чёрная радужка заливается этим бережным светом, а чувства соулмейта — раздражением. бежевая кожа сиденья чуть мягкая в тот момент, когда акутагава заводит машину.        — и куда конкретно мы едем?        тяжёлый вздох, негромкий шум мотора, запах мелиссы и засушенные цветы в маленьком бутыльке на передней панели.        — я не знаю. туда, где будет мало машин и отсутствие ограничения в скорости, — на самом деле в округе йокогамы таких нет, есть лишь подобие, но даже там дороги пропитаны слезами сожаления, и это удерживает их от полёта. ацуши это видит — то, насколько рюноскэ связывает отсутствие полной свободы действий. на самом деле, он немного боится скорости, но дорога, как ни странно, полностью пуста, а, насколько он надеется, в кювет они если что не улетят.        это наслаждение, написанное на его лице… ни один музей, ни одно подобие лувра не заслуживает этого. настоящие улыбки угрюмых людей — искусство, никому не известное, но прекрасное в какой-то неведомой степени. он этим видением наслаждается, смакует, а затем — закрывает глаза. ему не снятся сны, это он им снится — вот, какое ощущение создаётся. видения не то эфемерные, не то слишком реальные, и он ощущает себя сколько в реальности, столько и в мечтах.        — как ты… себя чувствуешь? — спрашивает его парень за рулём, и голос его такой же сонный, какой и мечтательный. это кажется ему странным, эта резкая перемена в настроении, а потом он, кажется, понимает. понимает и ничего не отвечает.

***

       будни проходят несколько сухо и серо. дазай остаётся таким же, как и чуя, но в кафе они заходят реже — нет никаких причин на то, чтобы это делать. вроде бы. ацуши не рассказывает о своих догадках даже кёкке — скорее всего также поступает и акутагава. он ни в чём не уверен, правда, но лишь спрашивает у знакомых про рюноскэ.        это страшная идея. идея найти своего соулмейта.        сколько ночей он провёл, смотря в потолок? сколько дней он выжидал? сколько раз он думал, что никогда, никогда, никогда, никогда, никогда… вот так выглядит их мир: страх не найти соулмейта, идущий под руку со страхом найти. поэтому, наверное, они с рюноскэ и прячутся в полутенях, не высказывая открыто своих предположений.        вся его жизнь построена на «наверное», на самом деле. наверное, его родители умерли, а не бросили; наверное, это случайность привела его, никому не нужного, к дверям агенства; наверное, ему просто повезло с дазай-саном и кёккой.       на его рабочем столе лежат пара ручек — он берёт одну из них и черкает по листу. просто черкает, не рисует или пишет что-то. скорее всего, это для расслабления, думает накаджима, внезапно понимает, что ему незачем расслабляться — а затем его сносит эмоциями. чужими. вроде, «порт» где-то там, за углом, думает он, охваченный яростью, окружённый туманом, пытаясь успеть, пока эта волна не схлынет. «порт» он не находит. когда начинается «кульминация» этого всплеска злости, он находится в каком-то странно безлюдном для йокогамы переулке. вокруг — ничего, кроме разочарования и стонущей, вопящей, выбивающейся пантеры. какая пантера? эмоции акутагавы так не описать! это — природный феномен: землетрясение, цунами, извержение вулкана! он колыхается под лавой-водой-землёй и внезапно чувствует эту… пустоту. словно вообще ничего в грудине не осталось: ни сердца самого, ни отходящей от него аорты, ни рёбер. одна пустота, затянутая шипастыми ветвями.        он плачет.        больше ничего не остаётся. нет, его соулмейт не мёртв — но он так пуст внутри, наполненный воздухом так, словно не наполнен ничем. ацуши накаджима прекрасно понимает, что случилось.        ацуши накаджима знает, что акутагаве-сану удалось добраться до кого-то в разгар. он знает, что тот, несмотря на все свои предубеждения, кого-то побил. ацуши же слушал кёкку и её речи, чёрт возьми! холодные слёзы стекают по неожиданно тёплым щекам, и непонятно, чьи они — ацуши или рюноскэ. его немного отпускает.        дорога от этого переулка до «порта» занимает примерно десять минут. акутагава рюноскэ ожидаемо находится у чёрного входа, с руками в крови и мокрыми глазами. его ладони поднесены к самому лицу; это — неподвижная картина, произведение искусства. накаджима подходит ближе — шаг за шагом. правая его рука, достаточно холодная, касается такой же (пусть и левой) парня. секунда — и лицо свободно. ещё две — и содрогающееся тело заключено в хрупкие объятия.        как красиво и литературно это не звучало бы, на выходе они оба получают изрезанную кухонным ножом картину художника вроде густава климта или альфонса мухи. красиво? конечно. если бы не огромная прорезь посередине.        они оба дышат чертовски медленно. накаджима определённо слышит шаги накахара-сана.

***

       оказывается, что дазай-сана рюноскэ побил не так и сильно: лопнувшая губа, ссадина на щеке и пара синяков. зато сам акутагава… в плохом состоянии. ацуши это чувствует. он часто приходит в «порт» не за кофе, а за тем, чтобы просто посидеть рядом с парнем. тот, в свою очередь, рассказывает больше о своей неконтролируемой агрессии и о причинах «битвы» с осаму. их отношения становятся очень тёплыми и уютными, но ни капли не более ясными. акутагава часто что-то рассказывает своим пустым голосом, иногда резко подскакивая на каких-то моментах, и в эти секунды накажима явно чувствует его беспричинную злость. оказывается, что парню двадцать шесть, и сам он вырос тоже без родительской опеки, лет в четырнадцать устроившись в «порт» уборщиком, чтобы хоть как-то содержать себя и младшую сестру гин. до этого он перебивался на улице, отчего и пошли проблемы с яростью. ацуши лишь понимающе хмыкает и рассказывает о своём детстве в приюте. неожиданно он ловит себя на мысли о том, что пальцы рюноскэ уже с минуту неловко лежат на пальцах детектива. и это приятно. вроде.        каждый вечер он начинает проводить за стойкой в «порте». разговаривают они мало, чаще всего — просто находятся рядом друг с другом, и это самая комфортная и мягкая вещь, которая могла произойти.

***

       однажды он понимает, что влюблён. это не резкое «а рюноскэ-кун вообще-то крут!», а мягкое, постепенное осознание того, что да, рюноскэ-кун крут. на самом деле — нет. акутагава чертовски неловкий, пусть это и бывает милым. крутым его назвать сложно. понимающим — да. весёлым — немного. не крутым.        они начинают бросать более длинные взгляды друг на друга, а разговоры становятся более частыми гостями в списке вещей, которые они делают вместе. к тому же, оказывается, что конкурировать с ним даже самую малость приятно — они сражаются так, как обычно сражаются давние друзья.       , но иногда старые тени возвращаются: накаджима просыпается посреди ночи в поту, потому что соулмейту становится страшно и грустно. в такие моменты он хватает свой мобильник с тумбочки и звонит акутагаве. голос того всегда жалобно подрагивает, и детектив начинает успокаивающе и монотонно бубнить какую-то чушь в трубку. на следующий день ему ставят тарелочку с печеньем (которое никогда не оказывается в чеке).        — спасибо, — днём голос парня никогда не дрожит, и это смешной контраст.        ещё иногда рюноскэ-кун бросает небрежные улыбки. наверное, он делает это немного подсознательно, но теплоты от этого не убавляется. и правда, накаджима ацуши влюблён. после этих чудесных улыбок — да, на все сто процентов, навсегда.

***

       однажды ему приходится наблюдать.        «цунами» в разгаре. глаза рюноскэ едва ли не горят — так же горят лёгкие парня, пока он бежит в «порт» (спустя три месяца дружбы дорога куда более знакомая для него; даже во сне он приходит именно сюда). что конкретно случается — едва ли понятно им обоим.        ацуши может отделить себя от чужих эмоций впервые именно тогда, когда его дрожащие ладони взбегают по выпирающим острым лопаткам акутагавы. сквозь форму, конечно же — пусть от этого ощущения и не меняются. их лица едва ли не вплотную прижаты друг к другу, и детектив что-то шепчет. они, наверное, не целовались в тот вечер. пока в себя приходил работник кафе, накаджима пытался лишь выровнять дыхание и согреться — выбежал из агенства-то, дурак, без своего подёрганного пальтишка.        — что, — голос подводит, и приходится повторять ещё раз, — что случилось?        акутагава-сан нервно и чертовски, чертовски устало улыбается. эта усталость, скорее всего, даже не его, а ацуши.        — тот… тот парень снова пытался украсть кошелёк. у кёкки, — блондин выпускает воздух изо рта натянутым смешком. и протягивает — снова — свои руки к бокам юноши.        — я думаю, она постояла бы за себя, — пауза в пару секунд, — дурак.

***

       они учатся бороться с «землетрясениями» и прочим медленно. сначала и правда дают им названия., а затем акутагава просит ацуши думать в такие моменты о чём-то светлом — и его дыхание чуть спирает (ровно до того момента, когда парень замечает, что накаджима надёжный друг, который будет волноваться, что делать не нужно). это могло бы стать первым намёком, но становится пустой фразой.        накаджима немного пусто улыбается и говорит, что да, так он и будет поступать. нервные клетки ведь восстанавливаются медленно, хах?

***

       однажды не выдерживает кёкка. не кто-то из этой несуразной парочки, а кёкка. она приглашает их на вечер в своей новой квартире. говорит, что будут лишь они трое, но, так-то, организует двойное свидание — она, её соулмейт, ацуши и рюноскэ. её родственной душой оказывается рослый парень-блондин по имени кенджи. и накаджима, и рюноскэ, правда, уважительно называют его миядзавой, но незачем — и он, и изуми ещё дети, пусть и в одном году от совершеннолетия.        во время разговора кенджи невзначай спрашивает, есть ли у них соулмейты, а ацуши лишь неодобрительно смотрит на кёкку. вот хитрая лисица. акутагава же смотрит на него — и это не остаётся незамеченным:        — я не уверен в том, нашёл его или нет, — немного зло звучит голос детектива, — а если и нашёл, то не уверен, радоваться ли этому.        непонятно чем, но как-то рюноскэ умудряется подавиться на этих словах. он закашливается (но не как обычно, из-за проблем с лёгкими) и выходит из кухни, таща за собой за рукав парня. они останавливаются около двери в спальню (достаточно далеко от чужих ушей, да?), когда тот шёпотом (пусть и весьма зло) спрашивает, какого чёрта (буквально).        какого чёрта ацуши так и не сказал ему о том, что нашёл родственную душу.        накаджима правда не знает, что на это ответить. так что, когда рюноскэ вновь начинает бубнить, просто затыкает его.        да, чёрт возьми, своими губами. дазай был бы горд.