happy end

Может, мы сообразим что-нибудь вроде хэппи-энда? Ну, пожалуйста, как в тех книгах, что ты читаешь ночами, только разобравшись с кучей других заданий, но всё равно почему-то так отчаянно желая пожертвовать сном ради парочки страниц. Брось, ты знаешь, что я имею в виду. Давай просто забьем на все. Ну и что, что мы разные. Все разные, для того и придумали компромиссы. Знаю, тебе так непривычно слышать от меня это слово, но да, ради этого я готов даже пойти на проклятые уступки. Давай, я буду пить свой кофе по утрам — ты не будешь больше читать мне морали о том, что у всего есть предел, и 3 чашки уже за его границами; давай, я не буду больше упрекать тебя за то, что ты питаешься одними бомж-пакетами на обед и ужин — мы просто будем вместе готовить еду на неделю вперед. Слишком ванильно, ты подумаешь? Возможно. Но я всё ещё тут держусь за идею нашего маленького хэппи-энда. Собаку заведем. Ты хотел вроде бы? Только не вот этого, не мопса твоего. Он храпит и слюни пускает, еще и ходит еле-еле. Для этого у тебя я есть, на самом-то деле. Можно бигля. Говорят, они гиперактивные, сжирают всю обувь в щенячестве, но зато любят детей. На улицу чаще выходить будешь хоть, а то бледный, как будто в подвале живёшь, потому что я с ним гулять не буду. Давай сломаем все стереотипы, что существуют в этом мире. Давай жить так, как хочется нам, как бы затаскано и пафосно это ни звучало. Мы можем просто быть вместе и от этого получать всё самое лучшее, что есть в жизни. Может, всё-таки хэппи-энд, а не как ты любишь? Без ненужных ссор, многозначительного молчания, уходов из дома с демонстративными хлопками дверью и игр в молчанку до упора, до последнего, когда нервы сдают настолько, что ты без сил валишься на кровать, сжимаешься калачиком и беззвучно, рвано и всем телом сразу сотрясаешься от рыданий. Ты всегда слишком много думаешь, слишком много накручиваешь и воображаешь. Ты так сильно изматываешь себя, что круги под глазами становятся всё ближе по цветовой гамме к твоим волосам, выкрашенным недавно в тёмно-каштановый, взгляд, кажется, перестаёт фокусироваться на чём-либо в принципе, а перед глазами, словно стая насекомых перед единственной лампочкой в темном коридоре, мельтешит россыпь звёздочек. Ты срываешься. На меня чаще всего, хотя под горячую руку иногда попадают и простые прохожие. Бедняги. Криков не бывает, ведь в основном ты берешь на абордаж холодностью, сдержанностью и неприязнью, взявшейся непонятно откуда. Я не верю тебе, когда ты так говоришь, нет. Не верю ни единому слову, жесту, взгляду, молчанию. Как Станиславский, ей богу, не верю. Раньше верил, курил много, переживал, а потом понял, что всё это — простой фарс. Ерунда, которой ты пытаешься привлечь внимание, не зная другого способа. Действительно, просто попросить вдруг стало так сложно. Давай больше не будем ссориться, хорошо? Фраза глупая и бессмысленная, если произносить её, не имея того в виду, однако ты только задумайся, сколько всего за ней скрывается. Ты мог бы написать мне миллионы писем, сочинить даже парочку стихов и наболтать голосовых сообщений на час с половиной, но, не в обиду твоему прекрасному слогу или голосу, заставляющему всё нутро переворачиваться с первого же «привет, создание», в этой фразе умещается всё то необъятное, что за всю жизнь не уместиться в чьих-либо романах, песнях и монологах. Я всё это к тому, чтобы ты говорил, конечно же мне приятно слушать твой голос, просто если ты в один прекрасный дождливый питерский день скажешь: «Давай перестанем ссориться», я, наверное, просто умру на месте и это будет самая лучшая смерть, хотя я и ожидал, что причиной моей смерти будешь только ты. Первой, второй, третьей и так до десяти. Под каждым пунктом будет твоё имя. Я опять ушёл не в ту степь, и ты снова будешь ворчать от чрезмерной сопливости, но ты же меня знаешь. Так вот, дело в том, что теоретически не ссориться мы с тобой просто не можем. Причин может быть много, но основная, я думаю, вот в чем: я — овен, ты — весы. Знаки-противоположности, которым совсем не предрасположено быть вместе, но которые шипперят все на тамблере. Ты знаешь, я люблю громкую музыку, толпу, чтобы в голове ни единой посторонней мысли, общественный транспорт в час пик, очереди в магазине, последний ряд в кино, ночь, когда всё небо в светящихся точечках новых и старых звёзд. Ты же душу продашь за тишину, от которой в ушах начинает что-то противно гудеть и пищать, чтобы слышать и раскладывать по полочкам все мысли, затянувшееся на долгие часы молчание, открытое нараспашку окно, травяной чай с чабрецом и мятой и вялое утро воскресного дня, когда никуда не надо. Ты — зануда, каких мало. Тебе не нравится запах моих дешевых сигарет, мои вечно растрепанные волосы, говор, как ты его называешь, «гопницкий». Иногда мне кажется, я тебе совсем не нравлюсь. Тогда на стенку лезть хочется от беспомощности и досады, а рука тянется к телефону. Набираю номер, по наитию водя по разбитому в дребезги экрану, и слушаю гудки. Времени три ночи, ты наверняка спишь, поставив телефон на беззвучный. Снова. — Алло? Голос хриплый ото сна заставляет все тело вздрогнуть и сжаться в комочек. Пальцы тянутся ко рту, встречаясь с плотно стиснутыми зубами, готовыми в любой момент прикусить кожу до звездочек в глазах. — Давай больше не ссориться? Пятая попытка за месяц вряд ли увенчается успехом. Ты по ту сторону молчишь, как обычно, подбираешь слова, чтобы снова не устроить срач на весь район. Ведь ругаемся мы так, что слышно не то, что в соседних квартирах, иногда даже в соседних домах. Я кричу на тебя также сильно, как люблю, — ошалело, звонко, во весь голос, складывая из ругательств признания в вечной любви. Ты отвечаешь тихо, серьёзно, всеобъемлюще, тоже, как любишь. — Ты знаешь, это невозможно… Усталость в голосе так и сочится сквозь телефонную трубку. Твои рваные струнки нервов сплетаются с моими, забравшись в структуру радиоволн, исцеляют душу, становятся с ней одним целым. Твои слова — мёд, бальзам, мазь Вишневского для моих рваных ран и сотен незаживающих царапин. Сейчас хорошо, но потом ты снова рванёшь их обратно, к сожалению, вырывая не с корнем, а я останусь наедине с металлическим привкусом крови во рту и лопнувшими барабанными перепонками. — А как же наш хэппи-энд, а? — Их придумали, чтобы приукрасить реальность. Вот так вот значит, да? К черту обещания, и правда. Ладно, ничего ты мне не обещал, может в этом и вся проблема? Меня не было дома уже неделю. Ситуация вполне естественная. Я избавлялся от привкуса, поглощая виски с колой и закуривая ментоловой сигаретой; исцелял рваные нервы твоими старыми голосовыми сообщениями, записанными в лучшие моменты. Они всегда хранятся в важных. Там что-то вроде моей личной аптечки от тебя. Сейчас кожу морозит декабрь, ледяным ветром со снегом исполосовавший все открытые участки кожи. Тебе идёт декабрь, вы с ним, как братья-близнецы. — Я люблю тебя. Когда будешь возвращаться, зайди за корицей. Только бери в палочках. И на моих губах снова улыбка. Она озаряет дорогу до нашей двушки у чёрта на куличках, она заставляет выбросить сигареты и зачесать снова растрепавшиеся волосы, она глушит отчаянные вопли еще не умершего, но готового принять на себя новый удар сознания. Она верит в наш хэппи-энд. Она ослепляет меня, чтобы я ни на минуту не возвращался в реальность, где в него никто не верит. Мы слишком разные. Ты любишь белое, я чёрное. Ты учишься на заочном втором высшем, я прожигаю свои таланты в автосервисе. Я люблю тебя, ты любишь меня. Мы притянулись, действительно, словно полярные стороны магнита, но это было так давно, что не помним, почему это вообще случилось. Мы ссоримся и всегда будем ссориться именно потому, что любим друг друга ровно на столько же, насколько ненавидим. Может, для нас это и есть хэппи-энд?