treat me like a comma

      Для Чонгука, для Чонгука-и-Намджуна и Намджуна-и-Чонгука всё начинается так:       Они встречаются одним дождливым вечером — Чонгук светом фонарей окрашен в голубой с золотым, Намджун пропитан серостью, с него капает вода, козырёк кепки низко опущен, пряча лицо от всего мира. Чонгук улыбается, протягивает зонт этому насквозь промокшему, грустному, несчастному парню и надеется, что тому станет лучше, станет хоть немного легче. Это добрый поступок. Это меньшее, что он может сделать, после того как тот из-за их столкновения чуть не упал в одну из грязных луж, что было бы просто ужасно.       И затем парень поднимает голову, позволяя Чонгуку лучше увидеть его лицо, и Чонгук чувствует, как что-то застревает в горле. Парень берёт предложенный зонт — его взгляд слегка изумлённый, рот в форме буквы «о», брови чуть приподняты в недоумении.       Они молчат. Зонт закрывает их головы, но они всё равно оба мокрые. Тишина длится секунду, две, вечность, пока Чонгук не выдерживает, ему нужно что-то сказать, и…       — Мне только за угол повернуть, тебе он, кажется, больше нужен, так что не волнуйся и не простудись…       …слова поспешно вылетают из него. Чонгук чувствует, как кровь приливает к лицу, кидает парню очаровательную — как ему хочется верить — улыбку и мигом уходит прочь.       Поймите, дело в том, что сердце Чонгука всегда было слишком большим, оно влюблялось слишком быстро, слишком глубоко, слишком сильно, и он особенно бессилен против красивых мальчиков. Красивых мальчиков, которые блуждают без зонта и не боятся грозы.       Так и происходит их первая встреча. И уже тогда Чонгук уходит немного влюблённым. Что так же происходити после второй, третьей, четвёртой и всех последующих встреч — каждый раз он влюбляется ещё по чуть-чуть.

_________________________________

      Вторая их встреча происходит следующим образом:       Намджун ищет парнишку в жёлтой куртке, но просто не может найти. Он хочет вернуть зонт, но всё безуспешно, словно этого парня никогда не существовало. Намджун поверил бы, что это была всего лишь осознанная галлюцинация, созданная сознанием из-за одиночества, но жёлтый зонт является доказательством того, что тот красивый мальчик ему вовсе не привиделся. Его тёплые цвета, искрящиеся глаза и милая, милая, милая улыбка. И доброта, много-много доброты. Словно нежное прикосновение прохладной летней ночью. Словно «тепло» и «дом» выведены на его коже.       Он ищет, но ничего, никого, ни подсказок, ни следов — абсолютно ничего не находит.       Пока.       Пока однажды не выясняется, что «только за угол повернуть» — это небольшая кофейня, зажатая между универмагом и магазином сувениров. Совершенно непримечательная, если только не заметишь на двери записку («Кофе здесь!») и маленькую стрелочку налево. Но Намджун осматривается тут уже несколько дней, пытаясь найти того мальчика, поэтому замечает и заходит внутрь, чтобы согреть руки в искусственном тепле.       (Не то чтобы это поможет. Ему всегда холодно, холод пробирает его до самых костей. Даже когда светит солнце.)       Так или иначе, он заходит и там, внутри, находит цветные свитеры, мягкие рыжие волосы и солнечную улыбку, такую яркую-яркую.       Бариста улыбается ему из-за прилавка, на его бейджике написано «ХОУП» большими, жирными, прыгающими буквами. Он замечает жёлтый зонт в руках Намджуна, хмурит брови, говорит:       — Это разве не зонт Гука?       И это всего лишь вопрос, но он звенит в ушах Намджуна — требовательно, словно обвинение. Какое бы выражение ни было на его лице, оно заставляет бариста мгновенно взять себя в руки.       — То есть… извини, уверен, что в Сеуле куча жёлтых зонтов! Просто мой друг сказал, что потерял свой несколько дней назад, и я знаю, что он выглядел точно так же, там ещё отвратительный розовый стикер на ручке… — Намджун поворачивает ручку, чтобы бариста смог лучше разглядеть. — Да, именно! Точь-в-точь как этот! Извини, что накинулся, они просто очень… Секунду. — Он щурится.       — Кажется, твой друг дал мне свой зонт, эм… — Намджун неловко шаркает в сторону прилавка, осторожно кладёт зонт, словно тот из стекла.       Он не знает, что сказать, не знает, как описать парня, который дал ему зонт, и не показаться странным.       Хоуп (?) долго смотрит на Намджуна, после чего его взгляд смягчается, плавится чем-то вроде нежности и доверия. И снова говорит:       — Молодой парень, высокий, со светлыми волосами и самыми большими глазами, которые ты когда-либо видел? Звучит похоже?       Высокий — да, но не выше Намджуна, чуть ниже. Светлые волосы — словно карамель, покрытое мёдом тёплое золото, высушенные хризантемы. Большие, широкие глаза, яркие, будто звёздный свет, в них прячется луна, в них прячется Вселенная, в них танцует целый калейдоскоп света.       В общем, совершенно невозможно сказать это и не показаться странным, поэтому Намджун просто рвано кивает и, запинаясь, отвечает:       — Да, э-э… он. Это, эм… Похоже, это он, да.       И обычно он не настолько растерянный, что слова спотыкаются друг о друга и льются из его рта, словно из переполненной кружки, но сегодня… тот ещё день. Не самый хороший день. День, когда Намджун не хочет, чтобы люди уделяли ему столько внимания. Ему кажется, что тысячи глаз сверлят его, но на самом деле здесь лишь милый бариста, который сейчас улыбается и слегка качает головой, и девушка в углу, уткнувшаяся в книгу, с наушниками в ушах и давно забытым кофе на столе. Она переворачивает страницу.       Намджун по привычке опускает козырёк кепки, чтобы закрыть лицо, и молчит. Не знает, что хочет сказать.       — Да, это Чонгук. Мне жаль это говорить, но он ушёл буквально минут десять назад. Вроде что-то связанное с уроками. — Хоуп пожимает плечами, извиняясь. — Но ты можешь оставить зонт здесь, и я ему передам, когда он в следующий раз заглянет. Если ты не против?       Чонгук, его имя — Чонгук. Оно звенит в голове Намджуна, ложится на его язык и хочет облачиться в звук. Он молчит.       И да, Намджун не против, очень даже не против. Он хотел увидеть того парня хотя бы раз, прежде чем лишится каких-либо причин искать его, но ничего страшного. Не проблема, он с этим смирится. Всё равно так всегда и происходит. На самом деле, так даже лучше. Меньше возможностей выглядеть глупым в глазах того удивительного, очаровательного мальчика и вечно ненавидеть себя за это, вариться в собственном позоре. Он хочет снова кивнуть и уйти отсюда так же тихо, как пришёл, когда…       — Хоби-хён, я, кажется, оставил здесь свои наушники, не могу их найти в своём… ох?       — Чонгуки, ты вернулся!       И вдруг парень (Чонгук, Чонгук, Чонгук) смотрит на бариста, на зонт, на Намджуна, смотрит на него секунду, две, и в его глазах вспыхивает осознание, лицо озаряет улыбка.       — Это ты!       И Намджун теряется, ошеломлённый тем, что стал объектом пристального внимания этого парня. Ему кажется, что он не заслуживает чего-то настолько бесценного.       — Тебе пригодился зонт? Ты уже промок тогда, но… — И Чонгук затихает, в его смехе неловкость, но не злоба — всё, кроме неё.       Намджун, скорее всего, должен ответить. Намджун однозначно должен что-то сказать. Намджун ни имеет ни малейшего понятия, что сказать.       — Эм, я…       — Чонгуки, ты сказал мне, что потерял зонт на прошлой неделе, что тогда случилось? — Бариста, к счастью, приходит Намджуну на помощь.       Чонгук неожиданно загорается розовым, пробегает рукой по волосам; нервничает, нервничает.       — Вообще я шёл сюда и врезался в этого парня, а он был весь промокший до нитки в ливень без зонта, понимаешь? И я дал ему свой, потому что он выглядел так, будто в нём нуждался? — произносит он, словно это вопрос, потому что тон голоса повышается в нерешительности, и смотрит на Намджуна, как бы спрашивая: «Ничего, что я это сказал? Мне не стоило этого говорить?».       Намджун снова кивает, наконец открывает рот.       — Да, что-то вроде того. Он очень пригодился. — Он пытается улыбнуться и не уверен, что у него хорошо получается, потому что взгляд, который на него кидает Чонгук, странный: его глаза широко раскрыты и смотрят недоверчиво. — Я хотел вернуть его и сказать «спасибо», поэтому… спасибо?       Чонгук лучезарно улыбается. Намджун в смятении.       Хоуп фыркает и скрещивает руки на груди.       — Только ты, Чон Чонгук, только ты, — фыркает Хоуп, но тон его наигранный и пропитанный обожанием.       — Спасибо, что приложил столько усилий, чтобы найти меня. — И он улыбается, Чон Чонгук улыбается, и это подобно появлению солнца после череды дождливых дней.       Намджун любит дождливые дни, живёт ради них, живёт в них, но сейчас ему тепло. Ему так тепло-тепло и чёрт, чёрт, Намджун не может это вынести, у него с этим плохо.       — Да, без проблем, эм, я просто пой… — Чонгук прерывает его, прежде чем он может закончить и быстро свалить.       — Я могу наконец-то спросить, как тебя зовут? Мне было интересно, как называть тебя, помимо «Парень Без Зонта», это немного неловко. Я тебе даже кофе куплю! — Улыбка Чонгука яркая, смелая, дерзкая, и любой другой синоним слова «храбрый».       Это очаровывает Намджуна. Он кивает.       — Я Ким Намджун. Приятно познакомиться?       Это второй раз, когда Ким Намджун встречает Чон Чонгука. И после этого есть ещё третий, и четвёртый, и пятый, и очень много других, снова, и снова, и снова.       Они становятся друзьями. И это чудесно.

_________________________________

      Однажды, спустя много времени, спустя днинеделимесяцы, когда Чонгук сидит на кровати Намджуна, опираясь на её спинку, следя за размеренным постукиванием капель дождя по окну, он говорит — осторожно, тихо, мягко, будто секрет открывает:       — Хён, я написал песню.       Намджун, чья голова лежит на бедре Чонгука, сонно, но заинтересованно мычит. Он пытается стряхнуть с себя желание уснуть прямо сейчас, потому что это важно — то, что сказал Чонгук, важно.       — М-м, о чём она? — спрашивает Намджун, бормочет, воедино сливая слова, наполовину теряющиеся в звуках дождя, но Чонгук понимает.       Чонгук всегда понимает.       (Он понимает про дождь; понимает про одиночество; понимает, что помогает, а что — нет; понимает, когда нужно надавить и когда отступить; понимает всегда, всегда, всегда с мягкостью во взгляде, в касаниях, в улыбке, в «расскажи ещё, хён».)       — О желании.       И когда Намджун приоткрывает один глаз, он видит, как Чонгук несколько раз быстро моргает, будто не это хотел сказать, будто это вырвалось само, без разрешения.       — Желании чего?       — Шанса.       Глаза Чонгука смотрят немного отрешённо, немного несчастно, немного грустно. Это заставляет Намджуна раскрыть свои шире, проснуться, уделить больше внимания. Затем он моргает, и тот взгляд исчезает. Только раздаётся выдох, словно Чонгук подумал о чём-то нелепом, дурацком и не может не находить это смешным в худшем из возможных смыслов.       Он запускает руку в волосы Намджуна, проводит ею по колючему андеркату и по мягким прядям, бережно поглаживая пальцами кожу головы. Намджун невольно закрывает глаза. Это приятно. Это так приятно. Намджун давно уже забыл, что из себя представляет дружеское прикосновение. Он хочет расспросить про песню, но незнакомый блеск в глазах Чонгука останавливает его.       — Когда я со всем разберусь, я спою её тебе, хён.       И эта перспектива поселяет на лице Намджуна улыбку: искреннюю, с ямочками и нежностью.       — Споёшь, Гук, споёшь. Я с нетерпением жду этого.       И это правда, потому что когда Чонгук поёт (только ночью, только когда убедится, что никто не слышит, только тогда), луна и звёзды обращают на него свой взгляд, светят ещё ярче, наклоняются ещё ближе, чтобы увидеть этого удивительного мальчика, который столь прекрасно поёт, превращая ночь в сказку.       Намджуну пришлось так долго уговаривать Чонгука спеть ему, спустя множество ночей в его студии, когда Чонгук внимательно смотрел на работающего Намджуна с чем-то вроде изумления в глазах, чем-то вроде нетерпения. Они оба любят музыку, она струится у них в венах, словно нечто живое, бьётся под кожей, ждёт, когда сможет освободиться, показаться себя миру, блистать.       И Чонгук смущался, так смущался в ту первую ночь, его голос был хриплым и чуть дрожал, но всё равно выбил из Намджуна весь кислород. У этого мальчика, этого удивительного мальчика, был настолько же удивительный голос. Намджун всё ещё пытается понять, как Чонгук может просто существовать в этом бесцветном мире всплеском ярких красок и нежности, добра. Вот так просто. Существовать. Дышать, петь, любить, жить. Эйфория.       Это всегда будет его удивлять.       Намджун знает, что его взгляд на жизнь довольно мрачен и сер, пессимистичен, но он рад, что есть такие люди, как Чонгук. Люди, которые делают цветным всё вокруг, искренние и оптимистичные, готовые любить свободно, всеобъемлюще.       Намджун же не может настолько безрассудно поступать со своим сердцем.       Его единственной любовью всегда была музыка, и он не думает, что это в скором времени изменится, если вообще изменится. Он не очень подходит для романтических отношений, не может заставить их работать, почему-то всегда ему чего-то недостаёт, не хватает. Поэтому он просто больше не пытается, не думает об этом, не думает о возможности этого как таковой, называет тратой времени и забывает.       — Надеюсь, тебе понравится. — Чонгук звучит немного странно, немного двусмысленно, словно имеет в виду нечто большее.       Намджун пытается это разгадать, но в голове пустота, поэтому он просто говорит правду.       — Ты знаешь, что понравится, Гук. Мне всегда нравится, как ты поёшь.       На мгновение Чонгук прижимается ближе, сжимает Намджуна в объятиях немного сильнее, после чего отпускает. Вздыхает и улыбается, словно ничего не случилось.       — Ага.

_________________________________

      У них хорошая дружба, общие интересы и тихие разговоры в темноте, яркие улыбки Чонгука и более сдержанные, мягкие — Намджуна. Крошечная кофейня становится их любимым местом для встреч. После они бесцельно гуляют, прочёсывают бесконечные вечно бодрствующие улочки Сеула и вместе раскрывают его секреты.       И без дождя никуда. Он льёт на них изо всех сил сквозь толпу, потому что Чонгук теперь всегда забывает свой зонт. Они бегут рука в руке и пытаются не наступать в лужи, но смысла в этом нет — они всё равно уже промокли. Намджун смеётся, беззаботно и свободно, врезаясь в Чонгука, и Чонгук не может перестать улыбаться, не может перестать смотреть на него, когда тот смеётся, когда ямочки и мокрые волосы, когда красивый-красивый.       (Он так влюблён, так сильно влюблён.)       И тогда-то всё внутри Чонгука становится на свои места, блуждающая мелодия наконец приходит в порядок, находит гармонию. Оу, оу, оу, но удивления нет, лишь сладкое осознание, распустившееся цветком.       Этой ночью Чонгук начинает писать песню.

_________________________________

      — Эй, хён, прогуляемся до реки Хан?       Две строчки куплета.       — Хён, сходишь со мной в магазин?       Начало припева.       — Хён, как ты себя чувствуешь? Я могу прийти?       Неясный переход, неуверенный.       — Хён, ты…       — Хён, можем мы…       — Хён, хочешь…       И песня оживает.

_________________________________

      После того, как она закончена, после того, как Чонгук обдумал всё снова, снова и снова, спел её снова, снова и снова (только наедине с собой и Хоби-хёном, потому что знает, что может доверять ему), после того, как он всё перепроверил, и, что важнее всего, после того, как он уже отправил текст Намджуну — только тогда он чувствует всю чудовищность происходящего. Весь масштаб того, что он собирается совершить.       Признаться.       У Чонгука кружится голова, возбуждение и нетерпение бегут по венам, словно лесной пожар. Потому что он наконец-то готов сказать Намджуну. Он готов. И даже несмотря на то, что он знает, что вероятность успеха вовсе не в его пользу, что у этой ночи не будет счастливого конца, ему всё равно. Он скажет Намджуну.       По сути, Чонгук знает, что Намджун думает о любви. Узнал в одном из их поздних ночных разговоров на кровати Намджуна.       — Почему ты думаешь, что это трата времени?       — Ну, не то чтобы, я имел в виду, что… любовь — это здорово, любовь сама по себе — не трата времени. Я рад, что вокруг так много людей, которые любят друг друга и которые счастливы вместе! Все эти разные виды любви, это прекрасно, понимаешь? Дело просто… во мне? — И тут Намджун скептически вздохнул, словно одна лишь мысль о том, что кто-то может его любить, непостижима, невозможна. — Лучше вообще не пытаться. Поверь мне, Гук, я знаю.       И Чонгук тогда хотел поспорить, был готов перечислить причину за причиной, почему Намджун достоин всей любви в мире, они все уже крутились на его языке, когда…       — Кроме того, есть же музыка, да? Отношений с ней хватит на целую жизнь! Ты, кстати, послушал песню, которую я тебе вчера скидывал?       И момент был упущен, тема очень кстати поменялась, и Чонгук не знал, как вернуться к ней, как сказать все те слова без всего остального, всего того, что он пока не был готов сказать. Поэтому он позволил этой возможности ускользнуть, подобно песку сквозь пальцы.       По сути, Чонгук знает, что Намджун на самом деле не ищет того, что Чонгук предлагает, хочет предложить, будет предлагать (своё сердце на блюдечке с голубой каёмочкой), но ничего страшного, он к этому готов. Он всё ещё хочет рассказать об этом Намджуну, о том, что живёт между его пятым и шестым рёбрами, прямо там, за сердцем. Любовь, которая изнемогает на кончиках пальцев и побуждает его потянуться, коснуться, провести по нежной коже и, прижимаясь к ней, прошептать ещё более нежные слова. Радостный всплеск, когда он улыбается, яркий розовый и ясный жёлтый, восхищение, и спокойствие, и свобода, просто когда он рядом, подобный солнечному теплу.       Поэтому Чонгук хватает телефон и любимую жёлтую куртку, не обращает никакого внимания на висящий у двери зонтик. Он выходит на улицу, где серо, облачно и обещается дождь, и направляется к кафе.       

«встретимся на нашем месте, я хочу тебе кое-что показать!» (прочитано 47 минут назад)

      «конечно, буду там где-то через час» (прочитано 46 минут назад)       

«отлично, увидимся <3» (прочитано 46 минут назад)

_________________________________

      В противоположность погоде, внутри кофейни уютно и тепло, здесь нет холодка позднего сентября, всё в нежных жёлтых, оранжевых и красных тонах, где-то за углом осень. Чонгук заходит, и ему кажется, будто его одаривают тёплыми объятиями, так надёжно и по-домашнему.       Он тут же чувствует, как волнение испаряется. Всё будет хорошо. Он знает это.       — О, привет, Гук! Джун за вашим столом, как всегда, — раздаётся голос Хоби за прилавком, такой дружелюбный и знакомый.       На нём свитер в сине-белую полоску — тот самый, который «приносит удачу всем вокруг меня, Чонгуки; я видел, как благодаря ему чудеса происходили прямо у меня на глазах, это и есть магия!». И потом, он клянётся, Хоуп подмигивает. Чонгук подозрительно щурится, потому что не может такого быть, чтобы он знал о намерениях Чонгука.       (Тем не менее, это хороший знак.)       — Спасибо, хён. Хорошо выглядишь сегодня, — говорит он, приподняв одну бровь.       Хоби пытается казаться настолько простым и невинным, насколько может. Не очень получается.       Чёрт бы побрал его жуткое шестое чувство.       Затем Чонгук видит Намджуна сидящим за маленьким столиком в углу, который они нарекли своим просто потому, что всегда там сидят, и больше не думает о полосатых свитерах и всезнающих бариста.       На Намджуне привычная кепка и длинное пальто, но на этот раз вокруг его шеи ещё повязан пушистый шарф; ладони словно приклеены к дышащей паром кружке кофе, пальцы возмущённо горят красным от уличного холода, щёки усыпаны розовым — милый, милый, милый. Чонгук чувствует, как его собственные пальцы дёргаются. Ему хочется взять руки Намджуна в свои и вдохнуть в них тепло. Это желание вовсе не ново и возникает каждый раз, но слабее от этого не становится.       Потом Намджун поднимает голову, замечает Чонгука, и его лицо озаряет улыбка, полная нежности и всего прекрасного, это приглашение, и абсолютно беспомощного Чонгука, словно гравитацией, притягивает к нему.       — Привет, Гук, — произносит он спокойно, мягко, сладко, его голос звучит так сладко. Чонгук прямо-таки чувствует на языке сахарный привкус, когда Намджун зовёт его по имени.       Он не может не улыбнуться, говорит: «Привет, Намджун-хён», — и берёт стул, чтобы сесть напротив него. Удивляется, когда наконец замечает на столе вторую кружку, в которой дымится горячий шоколад, согревающий и манящий, лишь для него. Он смотрит на Намджуна, и его улыбка становится ещё шире, где-то внутри зарождается тепло и растекается повсюду, заставляя его лицо покраснеть, что никакой другой напиток бы не смог.       Намджун улыбается. Чонгуку на мгновение становится страшно: страшно, что Намджун увидит всю эту любовь, что он излучает, но вспоминает о цели своего прихода сюда, и страх исчезает, потому что это уже совсем не важно.       — Так какую великую тайну ты собрался мне сегодня раскрыть?       — Ну, я… я закончил песню.       И тут глаза Намджуна расширяются и появляются ямочки, потому что он улыбается так широко и восхитительно, волнение и гордость написаны на его лице, когда он пытается выразить мысли словами:       — Ты… когда? Я могу её услышать? Погоди, ты же сказал, что всё равно споёшь её, извини, о боже, тебя всё устраивает? Как ты… — Лицо Чонгука покрывается алыми пятнами, и Намджун умолкает.       Румянец Чонгука никогда нельзя было назвать очаровательным, и он не думает, что глупая улыбка делает ситуацию лучше, но всё равно ловит глазами взгляд Намджуна — настолько серьёзный, настолько искренний, открытый и тёплый, что забывает о каком-либо смущении. Когда он говорит, его голос звучит тихо, немного робко:       — Спасибо, хён.       И после этого они забываются в разговоре, молниеносно перепрыгивают с одной темы на другую, пока их кружки не опустошаются и солнце не пропадает из виду. Их обоих сначала удивляют густые серые тучи в небе, но потом Чонгук улыбается.       — Хочешь на качели?       Выражение лица Намджуна служит ответом.       Они идут на качели.

_________________________________

      — Тебе помогла песня?       — Хм-м? — Чонгук лениво качается взад-вперёд, цепи тихо поскрипывают с каждым движением.       Он смотрит на небо, на шуршащие кроны деревьев и серые, серые, серые дождевые тучи, неумолимо приближающиеся. Он смотрит, потерявшись в мыслях. Смотрит, как будто ждёт чего-то, чтобы первая капелька упала, чтобы катализатором повлекла за собой ливень.       — Помогла перебороть желание?       Чонгук лишь загадочно улыбается в ответ, не говоря ни слова. Намджун всё ещё не знает, что именно терзало Чонгука, когда тот впервые рассказал ему про песню, но думает: что бы это ни было — теперь ему лучше.       Он надеется, что ему лучше.       Чонгук выделяется своей жёлтой курткой среди стального пейзажа с блеклыми оттенками и осыпающейся краской. Он всегда выделяется: золотой мальчик, золотое сердце. Любой, кто взглянет на него, поймёт: этот мальчик важен, этот мальчик хороший.       Или, возможно, Намджун просто судит по собственной реакции.       Иногда он просыпается и спрашивает себя, что он такого сделал, чтобы заслужить Чон Чонгука, чтобы дружить с этим ходячим чудом природы. Он всё ещё не нашёл ответ.       (В особенно плохие дни он даже не хочет его искать, потому что боится, что не понравится правда.)       — Пока не знаю, давай я тебе завтра скажу? — В голосе Чонгука игривость, что-то хитрое, что заставляет Намджуна улыбнуться ему. Эти поддразнивания, как бальзам на душу, потому что если Чонгук дразнит, то он в порядке, и Намджуну достаточно знать только это.       Намджун открывает рот, на языке застывает начало фразы, когда большая, толстая капля дождя падает ему в глаз. Он тут же недовольно мычит, трёт рукой, несколько раз моргает. Это длится всего три секунды, но, когда он снова поднимает голову, Чонгук смотрит на него. В его глазах что-то необузданное, многообещающий дикий блеск, в них нетерпениежеланиенужда.       Намджун сглатывает. Чонгук спрыгивает с качелей. Протягивает руку.       Намджун понимает. Он берёт его ладонь в свою.       И они сразу подрываются с места, пытаются обогнать ливень, который уже начался. За шесть минут они добегают до квартиры Намджуна.       И промокают до нитки.

_________________________________

      Они вваливаются в гостиную, оба мокрые и улыбающиеся, тяжело дышащие. Только тогда Чонгук отпускает руку Намджуна. Он чувствует, как где-то в его груди просятся наружу слова, подобно желанию вдохнуть кислород, когда ты надолго задерживаешь дыхание, но всё равно ничего не говорит. Не сейчас, время ещё не пришло.       И всё же эти слова, эти чувства циркулируют по его венам, крылья бабочек подрагивают мягко и нежно. Он чувствует это, когда они снимают пропитанную дождём одежду, переодеваются в тёплые свитеры и пушистые носки, чувствует, когда…       — Слушай, как так вообще получается, что ты вечно забываешь зонт после того, как дал его мне?       И это пробуждает в нём смелость, безрассудность, поэтому он говорит:       — Тебе идёт быть мокрым, хён. — Чересчур дерзко, чересчур прямолинейно, но он не может забрать эти слова обратно.       Намджун ударяется пальцем ноги о кресло. Чонгук просто улыбается — ярко, ярко, ярко. Всё вокруг такое яркое, прекрасное и спокойное, легкое.       — Ну и сказанёшь же ты иногда. — Намджун качает головой, берёт фен и показывает на мокрые волосы Чонгука.       Чонгук разрешает.       Это приятно, руки Намджуна заботливо перебирают его волосы, заставляют закрыть глаза и с трудом пытаться не забыться в ощущениях. Потом он думает: «К чёрту», — и всё-таки поддаётся прикосновениям, прижимаясь спиной к груди Намджуна, и комната на мгновение погружается в тишину, когда фен выключается. Это приятно. И больше нечего сказать, больше никак не описать то спокойствие и умиротворение, что чувствует Чонгук.       Он неохотно открывает глаза.       — Твои волосы такие прилизанные из-за того, что ты, ну, постоянно в кепке.       Прежде чем Намджун может ответить, он уже тянется рукой к нему, запутываясь пальцами в волосах Намджуна, в глазах пляшут игривые искорки.       — Гук.       — Хм?       — Ты споёшь песню?       И Чонгук улыбается, потому что он устроился на Намджуне, опирающегося о спинку кровати, осень тёплая, а свитеры мягкие, и на его языке ещё чувствуется привкус адреналина.       Чонгук кидает последний многозначительный взгляд на Намджуна. И снова закрывает глаза.       И поёт.

_________________________________

      И если любовь — лишь трата времени,       Потрать его на меня, потрать на меня.

_________________________________

      После всего становится тепло. Не снаружи, где последние следы дождливого сезона дают о себе знать, тучи густые и серые, и всё на грани последнего ливня, кроме него.       Намджуну тепло.       Этим утром он просыпался медленно, вяло, осознание постепенно приходило к нему, приятное тепло обволакивало его, смывая прочь холод.       (Дело было не только в одеялах.)       Сейчас он стоит на улице, день серый, но ему всё ещё тепло. Это немного непривычное ощущение — всё это согревание, оттаивание, испаряется всё мокрое, мокрое, мокрое, потихоньку.       Но этого достаточно. Достаточно, чтобы заметить, достаточно, чтобы всё изменить.       На его щёку падает капля, одна из многих, и снова идёт дождь; как вчера, как на прошлой неделе, как в прошлом месяце, как каждый раз.       Яркий жёлтый зонт появляется над ним, прежде чем он думает о том, что, наверное, не следует стоять и мокнуть под дождём. «Оу», — думает он вместо этого и видит под зонтом яркую, яркую, ярчайшую улыбку, сморщенный нос и обнажённые зубы, глаза, в которых множество звёзд, галактик, вселенных. Чонгук, Чонгук, Чонгук.       — Привет, хён. — И от его голоса всё вокруг становится цветным, уничтожая всю серость; яркие жёлтые, оранжевые, розовые и фиолетовые оттенки распространяются повсюду, растекаясь, словно краски, и Намджун спрашивает себя: «Почему же раньше всё было таким серым?».       — Привет, Гук. — И Чонгук подходит ближе, коротко целует Намджуна в щёку. В него проникает тепло, оно мягко светится и тлеет, кладёт на щёки розоватый румянец.       Чонгук улыбается ещё шире, одной рукой берёт ладонь Намджуна, а другой — держит над ними зонт.       Тук-тук-тук, говорит дождь, постукивая повсюду, представляя собой симфонию, и, если слушать очень, очень внимательно, можно услышать, как сердца Чонгука-и-Намджуна, Намджуна-и-Чонгука бьются в такт; живые, такие живые и такие яркие.       (Так влюблены.)       ((Так, пожалуй, действительно, сильно влюблены.))       Намджун моргает, думает всего мгновение и решает побыть смелым. Приближается к Чонгуку. Зонт клонится в сторону. Целует. Раз, второй, третий. Они оба улыбаются, их волосы мокрые, а всё вокруг — яркое.       Идёт дождь, но Намджуну тепло.

_________________________________

      Я хочу быть твоим летом,       Хочу быть твоим дождём морем.

_________________________________