Амбивалентность

Ткачев не знал, что между ними происходит. Не понимал и не хотел думать об этом — сразу накатывал нестерпимый стыд, а еще отвращение — к себе, к собственной слабости. Ведь обещал. Каждый раз, глядя на устало-расслабленный излом тонких плеч, клятвенно себе обещал, что больше никогда… Никогда больше не придет сюда, никогда больше не прикоснется к ней — но… Но выдержать получалось совсем немного. Совсем недолго держался, погрузившись в работу, в какие-то дела и разъезды — а потом накатывало с новой силой. Не мог даже напиться — после небольшой дозы начинало невыносимо мутить, а забвение так и не наступало. Накатывала необъяснимая, нелогичная жажда — почувствовать снова. Он так хотел знать, он так хотел чувствовать, что ничего не изменилось — была она, был он, и нерушимые кровавые узы между ними были тоже. И только в эти сумасшедшие, темные, жаркие и больные мгновения, когда она отчаянно-жадно прижималась к нему, он мог снова ощутить это так сильно, так ярко, по-настоящему… А мир вокруг сходил с ума, кипел, бурлил, как адский котел. Снова на кого-то напали, снова кто-то погиб, снова где-то что-то случилось — а им никак не выбраться из этой кровавой гущи событий. Только забыться. Забыться снова…

***

      — Паш, что происходит, а? Зимина без сил опустилась на соседний стул — и Ткачева будто обожгло — этим измученно-блеклым тоном, лишенным обычной командности, этой ее пугающей бледностью, видом черных кругов под глазами — теперь в этих омутах не отражалась даже привычная пустота, только бесконечная, неисчерпаемая усталость.       — Я не знаю, Ирина Сергеевна. Ткачев утомленно потер ладонями лицо — бессонная ночь давала о себе знать. Перед глазами все еще плавала тяжелая багровая пелена, и никак не получалось избавиться от вида залитых кровью лиц — лиц двоих знакомых пэпээсников, с которыми еще два дня назад пил в баре пиво. А сегодня ночью какие-то уроды, вызвонив их по ложному вызову, застрелили обоих, чтобы завладеть ксивами и оружием…       — Я не знаю, — повторил, не поднимая головы.       — Я тоже не знаю, — практически беззвучно отозвалась полковник. Тяжело поднялась, отошла. Паша слышал, как громыхнули ключи, как хлопнула металлическая дверца сейфа, как тонко звякнуло стекло. Зимина снова присела рядом, молча поставила на край стола две чайные чашки, на дне которых маслянисто поблескивал коньяк. После пары глотков стало немного легче, по крайней мере, противный озноб, сотрясающий изнутри, немного утих. Зимина залпом выпила свою порцию, зажмурилась, выдохнула и только потом отставила чашку. Ткачев замер. На мгновение их руки соприкоснулись — и его опалило бешеным, уничтожающим, разъедающим все желанием ощущать. Он так хотел чувствовать их живыми.       — Ирина Сергеевна, — спросил хрипло, склонившись к ее лицу, — отвезти вас домой? Полковник медленно качнула головой.       — Нет. Нет, Паш, не надо. Ты поезжай домой, отдохни… А мне еще к Бекетову, наверное, увольнять будут, — добавила с кривой улыбкой и встала. Ткачев рассеянно кивнул и тоже поднялся. Только у двери зачем-то обернулся — и вздрогнул от воспоминания, ослепительно вспыхнувшего перед глазами. Воспоминания о том, что тогда впервые помогло ему по-настоящему забыться. Но цена забвения оказалась слишком высока.