Амбивалентность

«Я так решила, и это не обсуждается!» Ткачев вполголоса выругался, неловко щелкнул зажигалкой — пламя ужалило пальцы. С третьей попытки все-таки удалось поджечь сигарету, и Паша глубоко затянулся, глядя в окно на затонувший в ночных сумерках город. Ирина уже давно спала после очередной капельницы, поставленной сонным врачом, которого Ткачев несколько дней назад сумел найти всеми правда и неправдами, чтобы хоть как-то помочь начальнице, не засветившись в больнице. Петрович, бывший терапевт, давным-давно уволенный за алкоголизм, несмотря на регулярные запои оставался отличным врачом, а самое главное — после бутылки водки наутро даже не вспомнил бы, где был и что делал, так что рассказать никому ничего не смог бы при всем желании. И вот, пожалуйста — едва товарищ полковник немного очухалась, как уже рвется в бой, наплевав на все риски и возможные последствия… Не женщина — ураган… Идея с провокацией Ткачеву не нравилась от слова совсем. Во-первых — огромный риск: они банально могли проглядеть, упустить момент — и Пожарский запросто осуществил бы задуманное, всех обхитрив. Все-таки, как ни крути, эфэсбешный опыт такая штука… Во-вторых, даже если бы им удалось предотвратить покушение и вывести полковника на чистую воду… Имелась еще одна крохотная деталь, о которой Ирина Сергеевна, привыкнув оставаться безнаказанной, похоже, начисто забыла: они не могли знать точно, что Пожарскому известно про их дела. Может быть, желая добраться до убийцы своего сына, полковник накопал на них столько, что на три пожизненных хватит… Но Зимина, похоже, ничуть не боялась. Надеялась на свои связи? Удачу? Деньги? Да у нее, наверное, даже и денег столько нет, чтобы отмазать их всех, если вдруг что… С другой стороны, Зимина во всем оказалась права: со всей этой историей нужно было покончить как можно скорее, нельзя больше ждать очередной выходки Пожарского, ждать, на что он пойдет, окончательно слетев с катушек… Чего проще? Засветиться у себя в районе, показаться у всех на виду… В какой норе не прятался бы Пожарский, информация до него рано или поздно дойдет — а там уж дело за малым… Только бы обошлось…

***

Это походило на прогулку по очень тонкому, хрупкому льду. Тщательно взвешивать каждое слово, не сказать ничего лишнего, предусмотреть самые каверзные вопросы, а самое главное — оказаться настолько убедительной, чтобы ей поверили, чтобы решились разрабатывать своего, и при этом не стали копать гораздо глубже, выясняя лишнее… Мысленно Ирина отрепетировала этот разговор несколько раз — оставалось столь же уверенно произнести свою речь вслух. И надеяться только, что у нее все получится. У них все получится… Она дословно пересказала все, что успели нарыть ребята — про темные делишки Пожарского за все время его службы; про то, кому и сколько он занес, чтобы получить министерское кресло; но подробнее всего — о тех событиях, потрясших ее район в последнее время. Ведь большинство этих происшествий не были случайностью — расстрел пэпээсников, нападения на сотрудников, а тем более гибель подполковника Васильева — все это должно было пошатнуть авторитет начальницы «Пятницкого» затем, чтобы на ее место пришел прикормленный Пожарским начальник, так же, как и в нескольких соседних районах. Там, правда, не всегда приходилось идти на крайние меры: кого-то удалось запугать, кого-то купить… С такими связями Пожарский, получив новую должность, мог развернуться очень и очень круто…       — И вы хотите меня убедить, что по его заказу все эти дела творила шайка малолетних отморозков, состоявшая из трех человек? — недоверчиво осведомился начальник УСБ полковник Рудницкий. — Как-то слабо верится, знаете ли… Тем более, как вы говорите, все трое бесследно исчезли.       — Это вполне логично, — кивнула Ирина. — Сделали дело и скрылись. Думаю, Пожарский неплохо им заплатил, небось отдыхают теперь где-нибудь на островах. И еще, вы все-таки не забывайте: один из этих отморозков служил в армии в элитном отряде, второй — спортсмен, профессионально владеет огнестрельным оружием… Ну а его сын, Григорьев, Пожарскому был нужен всего лишь как вербовщик, думаю, перед тем, как познакомиться, он навел справки о своем сыночке. Узнал, что тот тусуется с компанией отморозков, вот и воспользовался ситуацией. А уж когда так срослось, что один из них мечтал отомстить подполковнику Васильеву… Думаю, Пожарский даже не рассчитывал на такую удачу…

***

В машину Зимина села до невозможности бледная, усталая, если не сказать вымотанная. Как будто после пыток, мысленно содрогнулся Паша. Он бы, наверное, никогда так не смог — столь артистично лгать, глядя в глаза; так умело обходить опасные вопросы; так легко избегать тем, которые могли вывести на поверхность совсем ненужные факты… Точно также она лгала и притворялась тогда… Ткачев раздраженно тряхнул головой, отгоняя неуместные горькие воспоминания, лишь мимоходом удивившись, что это не причинило уже привычной заученной боли. Только на миг обожгло беспощадным вопросом: а как далеко он сам смог бы зайти, защищая тех, кто действительно дорог?       — Ну, как все прошло? — спросил, обрывая лишние мысли.       — Нормально, — отозвалась полковник, не открывая глаз. И от этого «нормально», произнесенного отточенно-ровным, спокойным, уверенным тоном, у Паши будто что-то взорвалось в груди — опалило болью, жаром и чем-то еще мучительным, невыносимым, непонятным, но очень пугающим…       — Нормально?! — выпалил Ткачев, резко развернувшись к ней. — Что нормально-то, Ирина Сергеевна?! Что кучу наших сотрудников замочили поехавшие уроды? Что вас уволят со дня на день? Что этот урод Пожарский вас какой-то дрянью пытал? Или что он теперь в любой момент может попытаться вас грохнуть? Что нормально?! Как вы вообще можете так спокойно!.. Полковник медленно открыла глаза. Посмотрела в упор — прямо, твердо, совершенно невозмутимо. Что-то смутное, почти неразличимое мелькнуло на миг в ее взгляде — но так быстро исчезло, что Ткачев и не понял, что это было.       — Паш, не кричи, пожалуйста, — попросила очень спокойно. Без нажима, раздражения, привычных недовольных и властных ноток, как бывало, когда желала одернуть, привести в чувство, напомнить, кто главный. И от этой ее незнакомой, невозможной, поразительной интонации Ткачева вновь обожгло. Их было слишком много — этих болезненных, нереальных, противоречивых, конфликтных чувств, разраставшихся все сильнее, множившихся в нем с каждым днем. Но сейчас, вот именно в эту минуту, они вытеснились одним-единственным — удивительной, пронзительно-изломанной нежностью. И почему-то именно сейчас, глядя в ее глаза — холодные омуты оттенка расплавленного янтаря — он подумал, что еще ни разу не целовал ее просто так. Медленно подался вперед, и, чувствуя, как отчаянной дрожью заходится сердце, наклонился к ее губам, прикасаясь так, словно бесконечно-долго об этом мечтал.