Амбивалентность

В приоткрытую дверь просочилась полоска света из коридора; показалась растрепанная Измайлова.       — Ткачев, ну ты идешь? Все уже собрались, один ты тут сидишь…       — Иду, — рассеянно отозвался Паша, не сразу вынырнув из своих мыслей. Погасил настольную лампу и вышел в коридор следом за Измайловой. И, толкнув дверь зала, откуда раздавались нетрезвые голоса и взрывы смеха, подумал, что теперь, после всего произошедшего, уже не сможет как прежде смотреть на Зимину — такую, как сейчас, жесткую, неприступную, деловую, при погонах и в своей обычной стальной броне холодной бесстрастности… Он не мог представить, что ждет их дальше. Но и запретить себе думать об этом тоже не мог. Еще никогда ни одна женщина не задевала его так сильно, болезненно-сладко, так, что пробирало до самого сердца — и Ткачев ничего не мог с этим поделать. Чистой воды сумасшествие…

***

Ирина чувствовала на себе неотрывный взгляд Паши — и что-то неконтролируемое, дикое, яростно-жаркое разгоралось внутри. Она все видела и все понимала — даже то, что она не сможет его остановить, оттолкнуть, если он вдруг проявит смелость, напор, отважится и решит настоять. И от этого становилось страшно… Прошел почти месяц после того, как полковник Зимина снова заняла свою должность. Вопрос с Пожарским был закрыт уже окончательно; УСБ, изрядно покопавшись, нарыли на него очень много интересного, но предъявить это все оказалось некому — и, объявив его в розыск, на том и успокоились. Едва все утихло, ее вызвал к себе Бекетов — и обрадовал тем, что скоро она сможет вернуться в отдел. Даже толком пообщаться с Сашкой после всей этой кутерьмы у нее не получилось… Привычные дела, обычные заботы — жизнь, казалось, вошла в свою колею. Но что-то ныло, дергало, саднило внутри — совсем как незалеченная рана. И она даже догадывалась, что это…

***

Ткачев так и не смог за весь вечер выпить что-то серьезнее бокала вина — наверное, потому что и так чувствовал себя отчаянно пьяным. Да еще неугомонная Измайлова, как назло, подрядила его, как единственного трезвого в коллективе, подвезти до дома захмелевшую начальницу — и Паша, открывая перед полковником дверцу, торопливо отвел глаза, больше всего опасаясь встретиться с начальницей взглядом. Наверное, он уже никогда не сможет смириться с самим фактом категорической невозможности — невозможности того, что еще совсем недавно казалось ему таким естественным, таким важным, необходимым…       — Может, зайдешь? Негромкий вопрос прогремел как выстрел. Ткачев вздрогнул и поднял взгляд на Ирину Сергеевну — все такую же спокойную и насмешливую, как будто она просто пригласила его обсудить какое-то внеслужебное дело, а он вообразил себе невесть что… Накатило душной волной — от ее близости, от запаха ее терпко-горьких духов, от одной только мысли о том, что… Ничего не отвечая, не давая себе шанса на отступление, Паша рывком подался к ней, с каким-то мальчишеским восторгом ощущая в поцелуе хмельной жар и покорную мягкость податливых губ.

***

Ирина слышала сквозь сон какой-то слабый шум, звяканье, звон посуды; в первое мгновение решила, что все еще спит, но потом с кухни отчетливо потянуло кофе — и Ирина проснулась окончательно. На ходу накинув на себя халат, выскользнула из спальни — и в замешательстве замерла у дверного косяка.       — Ткачев?.. А ты что здесь делаешь? Паша, вздрогнув, торопливо убрал в сторону турку; зачем-то бесцельно переставил на столе чашки и сахарницу. Не сразу поднял глаза на полковника.       — Я просто… Мне показалось, вы не хотели, чтобы я уходил… — и вновь опустил взгляд, теребя в руках салфетку.       — Нет, Паша. Ирина почти неслышно подошла со спины. Остановилась совсем рядом — так, что теплое дыхание буквально обожгло шею. Ткачев резко развернулся, растерянно смотря на начальницу.       — Что?.. Ирина протянула руку — и таким мягким, осторожным, даже робким прикосновением прошлась по его плечу. Едва заметно улыбнулась уголками губ — а затем сказала всего одну фразу. Одну-единственную фразу, которая все расставила по местам.       — Нет, Паша. Тебе не показалось