Ага, ну

— Нет, — шепчет Шань, приоткрыв рот. Он сдавленно дышит, зажатый между стеной и Тянем, и это так отстойно, что он не может даже сказать ему отвали, или ещё хоть что-нибудь, просто потому что нифига не хочет, чтобы отвалил. Да его даже не держит никто, он сам. Горькая слюна скапливается на корне языка, и Шань с трудом её сглатывает, стискивая кулаки. Он готов поспорить, это была просто очередная издёвка, ему даже назад по воспоминаниям идти не надо. Что Тянь на матрасе ногами к балкону в его комнате, слишком тесной для двоих, специально всё это начал, ведь у него ничего просто так не бывает, и блять, блять, блять—  Тянь жмётся ближе, и у Шаня чуть сердце не встревает в горле, когда он слышит тихий звонкий щёлк, с которым поворачивается запор в двери. И их как будто действительно отрывает от мира: глушится звук в кухне, не слышно ничего, кроме шороха листвы за окном и его тяжёлого дыхания, и он знает, что надо отойти, а не сопеть, как дебил, носом Тяню в шею, и не чувствовать его запах, от которого рот наполняется тёплой слюной, а внизу живота становится горячо и стыдно, но он ничего не может с собой поделать. Если сейчас Тянь засмеётся, скажет, что это действительно, действительно шутка, Шань не знает, чё потом будет делать. Застрелится к чёрту. Чтобы только не объяснять это всё, ни ему, ни себе, ни потом отражению в зеркале с кривой ухмылкой. Никому не объяснять, почему так вышло. Почему у него всегда всё не как у всех. Он ведь ничего из этого не просил. Не нужны были ему никогда ни друзья, ни пачка в конверте, а запал он на этого придурка потому что...потому что... Горячая рука ложится ему на живот, — Шань прокусывает губу до крови, пришпиливает себя к месту, чтобы не убежать. — Не надо, — слышит он собственный голос сквозь вату, сдавленный и жалкий. Тянь ему ничего не говорит. Только упрямо тычется носом в висок, подталкивает, требует поднять голову, — Шань тут же позорно пялится вниз. Он еле стоит на ногах, и держит его только чужое бедро между коленей, тёплое даже сквозь плотную ткань штанов, и у него уже видно пятно на шортах, позорное и тёмное на сером хлопке, и слишком понятное им обоим. Ночь скрадывает углы, сжирает их тени в одну беспросветную темень, а там, под ступнями, скользит прохладный сквозняк, но Шань его даже не чувствует. Только животный ужас и спазмы в горле. — Ты тоже этого хочешь, — говорит Тянь ему на ухо. Его грудь тяжело поднимается и опускается, почти соприкасаясь с его собственной, рука скользит над пупком, толкаясь в диафрагму, нащупывает лихорадочно бьющееся сердце под рёбрами. Тело помнило эту руку — жёсткую, выбивающую из него всё дерьмо. Боль это лучшее, на что он рассчитывал в самом начале, и лучше бы всё и осталось так. Лучше бы эта рука никогда не ложилась на плечо, не хватала за горло, не гладила там, где от одних воспоминаний накрывало отвращением и жидким, бурлящим внутри возбуждением. Тянь задумал с ним дружить, ведь это было так просто — потащить его за собой без спроса и усадить за стол, делая вид, что они все друг другу рады, и Шань совсем запутался в себе. Сам не понял, когда вместо ударов стал ждать прикосновений, грубых костяшек по скуле, размазывающих его, как убойная доза снотворного. Хотел больше, желал, как одурелый, чтобы к нему подошли, открыли горло и толкнулись носом в выемку под челюстью, и широко вылизали, как девчонку. Чтобы Шань слюной от злости захлебнулся и закончился на том же месте, до стёсанного мяса на коленях пряча, что ему понравилось. Что он бы всё отдал, чтобы сделали так ещё раз, пожалуйста, ещё. — Отъебись, — выдыхает он задушенно, не понимая, почему не может нормально дышать. — Не смешно уже. Он рывком хватает Тяня за воротник футболки, и вот сейчас, сейчас точно оттолкнёт его, за шкирку прочь из комнаты и квартиры, и насрать ему, что сейчас середина ночи... — Это не шутка, — отвечает Тянь. Голос у него сам не свой, когда он склоняет голову и шепчет тихо в щеку: — Я никогда с тобой не шутил. Шань застывает. Кулак на воротнике начинает подрагивать, и Тянь перехватывает его запястье, заставляет ледяные пальцы разжаться, заставляет тронуть себя, коснуться груди, услышать прошивающее насквозь сердцебиение. И он чувствует его, чувствует, как бьётся, так же быстро, как собственное, и вырубается, и на автомате скользит ладонью по тёплой ткани, случайно задевая твёрдый сосок пальцами. И тут же понимает, что сделал что-то не то, — Тянь вдруг вжимается в него, толкается с силой, не давая даже вдохнуть, и стонет прямо в ухо, откровенно и грязно, — у Шаня волосы на загривке встают дыбом. — Хочу тебя, — говорит Тянь, внимательно глядя на него из-под чёлки, зная, как сильно он хочет сбежать, удерживая его этим взглядом на месте. — Скажи мне «нет», и я отстану. Пальцы расстёгивают хлипкие три пуговицы на кофте, медленно, давая время, — Шань сглатывает ком в глотке, держась за футболку так, как будто без неё потеряет опору и провалится. Его подташнивает, когда он чувствует горячее дыхание на шее, и губы, которые вслепую тычутся ему под подбородком, и давят на кадык, мягко и тепло, упрашивая, и дышать вдруг становится совсем тяжело. Шань жмурится, тянет громко воздух ртом, как будто голову накрыли пакетом. Не шутка, — проносится внутри тугой патокой, — не шутка. Он роняет голову Тяню на плечо, зарывается носом, погружается в его запах, успокаивающий и знакомый, пробуждающий в нём желание. Чувствует, что Тянь так и замирает — с губами на его шее и руками на последней пуговице. Даже, кажется, перестаёт дышать, когда Шань коротко кивает, пропитываясь ненавистью и жалостью к себе одновременно. Это будет в первый и последний раз, он обещает себе, уговаривает себя, держится за последние попытки оправдаться перед совестью. Одна ночь, а наутро всё забудется, как хреновый сон. И больше никогда. А пока пусть всё идёт к чёрту. — Давай уже, — бормочет он совсем тихо. И внутри будто что-то развязывается. Давление в рёбрах исчезает, и он позволяет себе поднять голову, встретить взгляд Тяня. Они сталкиваются лбами, смотрят друг на друга, и на короткое мгновение Шаню кажется, что он может слышать, о чём он думает. А потом Тянь его целует. Это не похоже ни на что другое, — будто у него вообще что-то было. У него вариант совсем для неудачников — пятнадцать лет и по уши в парня с параллели, который его ни во что не ставил, бил до вкуса желчи во рту, и ввязывался в побоище за него, и улыбался наутро в больнице, и держался за него во сне, крепко, как будто боялся упасть, а он единственная опора. Шань приоткрывает рот, пробует его вкус на губах, и от липкого звука, с которым Тянь толкается языком ему в рот, Шаню становится совсем за себя стыдно. Он уже твёрдый внизу, — в трусах до противного липко, и ему от этого так плохо, и чувства обострены настолько, что в голову лезет одна только дурость. Хочется ещё. Хочется скользнуть руками вниз, на впалый живот и тугую резинку белья, на натянувший ткань штанов член. У Тяня тоже стоит, и стыд заливает Шаня с головы до ног, когда он решается просунуть руку внутрь, кончиками пальцев почувствовать паховые волосы, грубые и короткие, как будто он недавно брился. Это знакомые ощущения. Всё становится предельно просто. Он ведь уже делал так себе, — трогал себя там, и знает, как ощущается тяжёлый член в ладони, что если скользнуть по щели большим пальцем, сомкнуть в кольцо головку и резко двинуть рукой, будет приятно— Тянь кусает его в шею, больно и совсем дико, и Шаня аж приподнимает. В горле застревают стон, и вздох, и униженное сделай так ещё раз, но он запрещает себе это говорить. Только судорожно дышит, приспускает чужие штаны и чувствует, как пересыхает в горле, когда смотрит вниз. Всю решимость выбивает залпом, — у Шаня что-то кислое под языком, он не может оторвать взгляда от обнажённой головки члена, тёмной и крупной, и вспоминает, что представлял одной ночью, как она будет скользить у него между губ, толкаясь в стенку горла, заставляя его задыхаться от чувства наполненности. Нормальные парни не хотят сосать члены, — лениво возилось тогда у него в голове, после того, как он кончил себе на живот. Фантазии об этом не должны лезть им в голову. Но ему хотелось. Он не был нормален с самого начала, и Тянь увидел это в нём. Эту слабую, податливую часть, которую он безнадёжно пытался скрыть ненавистью и одиночеством. Тянь хватает его за расстёгнутый воротник, стягивает кофту с плеча, — Шань смаргивает оцепенение, неосторожно заглядывает ему в глаза, расфокусированные и пустые, и чувствует, как кожа покрывается мурашками, когда в отражении сплошного чёрного зрачка не видит ничего, кроме себя. Они тянутся друг к другу почти одновременно, — Шань упирается лбом в твёрдое плечо, медлит, прежде чем стянуть штаны до бёдер. Член, тёплый и сухой, ложится в ладонь так идеально, как собравшиеся части чего-то целого, и это безумно глупо, что он думает об этом, допускает даже мысль, что был рождён для Тяня, что их связь это больше, чем кровь и боль. Тянь трогает его везде, задрав кофту до подмышек, и залезает рукой под шорты с трусами, и Шань наваливается на него, хватаясь за шею и чувствуя, что ноги уже совсем его не держат. Неумело тычется ему в губы и сопит, пытаясь не стонать в голос, но сдерживаться совсем не получается. В животе у него горячо и сладко, — он уже липкий там, внизу, и Тяню даже руку облизывать не надо, чтобы в кулаке хорошо заскользило. Шань с трудом приноравливается к его темпу, грубому и размашистому, и от чмокающих звуков, которые наполняют крохотную комнату до потолка, у него стремительно темнеет в глазах и першит под рёбрами. Он хватает Тяня за отросшие волосы, так, чтобы стало больно, хотя бы на толику, как ему, и судорожно водит рукой по члену, ловя приглушённые стоны. Губы ноют оттого, как сильно Шаню хочется его поцеловать, вылизать ему рот, так, чтобы перестать различать собственный вкус, но он не позволяет себе быть настолько слабаком. Вот только ничего не говорит, когда Тянь обхватывает его нижнюю губу и целует, жадно и бесстыже, и Шань жмурится, и чувствует, как невыносимо жжётся под веками, и блять, блять— — Я сейчас... — хнычет он, чувствуя, как от острого спазма внутри скрючиваются пальцы, — нет, стой... Он кончает, захлёбываясь стоном и судорожным пожалуйста, и не падает только потому, что его с силой вжимают в стену. Под веками совсем белеет, и в голове долгожданная пустота и покой, всё вокруг выцветает, становится неважным, а голоса в подкорке — слишком далёкими, чтобы услышать. Шань даже связно говорить не может и только мычит, слабо и удовлетворённо, когда по руке вскоре разливается что-то горячее и вязкое. Тянь сдавленно выдыхает, расслабляясь всем телом, — Шань чувствует это так отчётливо, как будто залез ему под кожу. Отчётливо и правильно. Воздух тяжёлый, запахи сплетаются в один, яркий и до постыдного приятный. Под веками кромешная тьма. Уже непонятно, кто кого держит, и Шань вслепую находит шею Тяня губами, и чувствует его солоноватый, немного острый вкус, и втягивает его запах носом, пытаясь надышаться. Ещё немного постоять вот так.

***

Вода заливает лицо, и Шань фыркает, поводя плечами, — в душевой кабинке тесно, Тянь стоит у него прямо за спиной, намыливая волосы, и Шань позволяет себе взглянуть через плечо, урвать себе воспоминание о его безмятежном выражении лица, пока он стоит, закрыв глаза. По длинным ресницам стекают большие капли, и Шань смотрит на это, как примагниченный, пока можно. Отворачивается быстро, вылезает из кабинки, натягивая чистые шорты прямо так, на голую задницу, и делает вид, что не чувствует, как руки обвивают торс. Тянь жмётся сзади, из его горла вырывается низкий, грудной звук, когда Шань заводит руку и кладёт ладонь на горячую влажную шею. В мутноватом отражении зеркала перед ним стоят двое, — Шань тяжело сглатывает, рассматривает себя, черноволосую голову на плече, чуть смуглые руки поперёк груди. Он смотрит на собственную руку, светлые волоски прилипли к распаренной коже, пальцы дряблые после воды. Ты дрочил ему, — проносится в голове, — дрочил другому парню. И это доставляет тебе удовольствие. Месяц назад отражение пялилось на него зло и уязвимо, нервно поправляло воротник футболки, зарекаясь больше никогда, — сейчас он не видит ничего из этого. Сытость лениво ворочается в груди, и он размыкает плотное кольцо рук, бросает в Тяня полотенце, прежде чем выйти из ванной и тихо пройти к комнате. Тащит грязную охапку одежды к корзине, — обкончал собственные футболку и шорты, как какое-то животное, — возвращается обратно и даже не успевает толком прибраться, когда слышит тихий скрип двери. Тянь заходит в комнату, не глядя щёлкая замком. У Шаня мурашки по всей спине от одной только мысли, зачем он это сделал. Он неловко встаёт, закрывая дверцу шкафа, мнётся у самой кромки матраса, не понимая, почему в собственной комнате чувствует себя как загнанный в угол. — Что делаешь? — спрашивает Тянь, суша волосы полотенцем. На нём одни штаны, и видно очертания полутвёрдого члена сквозь белую ткань, и оттого, что он продолжает туда смотреть, Шаню снова становится душно. Чёрт. Перестань. — Ничего, — сухо отвечает он. Тянь поднимает голову, бросает полотенце на спинку стула и смотрит на него, садясь на матрас и скрещивая лодыжки. Кивает на пустое место перед собой: — Иди сюда. Шань слушается его, не зная, что ещё сделать, — не пойдёт же он спать, хрена с два уснёт с ним в одной комнате. Садится напротив, расставляет широко ноги, потому что совсем некуда себя девать, и тихо выдыхает, когда чужие руки ложатся ему на бёдра, мягко поглаживают, а сам Тянь садится ближе. — Что с тобой? — он не заглядывает ему в глаза, скорее, рассматривает что-то у него на груди, и Шань изо всех сил давит желание сбежать. Снова. — Ничего. Поглаживания становятся медленными. Шань знает, что запомнит это ощущение надолго, — тяжесть и силу его рук, кончики пальцев по внешнему шву шорт, голубые вены, проступающие под кожей, напряжённые, как будто он тоже сдерживается, чтобы не сделать что-то непоправимое. Шань знает, что будет каждый раз просыпаться, помня эти руки во сне, и пытаться потом не проблеваться в собственной постели, когда будет спускать себе в руку, глуша болезненное глубоко в животе. — Если это из-за... — Нет, — Шань недовольно хмурится и всё-таки спихивает его руки. — Я...просто хватит с этим. Ведь это в первый и последний раз. Хватит с него этого дерьма. Он себе обещал, что перестанет, вон, перебесился уже. Дальше он не вывезет, — только не эти поглаживания, не объятия сзади, не тёплое, противоестественное чувство полноценности, как будто он... — Ага, — говорит Тянь ровным голосом. — Ладно. Он встаёт, нашаривает в кармане брюк сигареты и выходит на балкон, закрывает за собой дверь, и комната без него вся немеет и застывает. Это ощущается слишком неправильно, и терпеть, чтобы не урваться следом, становится совсем никак, но Шань проглатывает жалкое и крохотное в горле, тащит себя к кровати и валится на неё, как подстреленный. Ему это не нужно. Он просто запутался, вот-вот наступит день, и всё пройдёт, и его наконец-то оставят в покое, перестанут трепать и дёргать, поймут, что бесполезно. Шань зажмуривается, прячет лицо в подушке. Не будет больше ни хрена. А то, что в носу свербит, и там, где его укусили, чертовски чешется, — этого тоже скоро не будет. Ничего неправильного не будет. Никогда.