Часть 1
8 февраля 2019 г., 06:28
Больно смотреть, испытывая одолевающие тебя в этот момент странные, противоречивые чувства, когда губы собеседника самопроизвольно поджимаются, брови сводятся к одной точке, а на глаза начинают наворачиваться слёзы, но он, борясь с собой, продолжает рассказ.
В этот день я пришла в гости к дяде Андрею, старшему брату моей мамы, чтобы поговорить за чашкой кофе (чай он, к слову, терпеть не может), обсудить всё, что произошло за пошедший месяц, в течение которого мы не виделись, и просто провести время вместе. Он встретил меня с большой радостью, и не успели мы пройти в кухню и сесть за излюбленный стол, как он начал расспрашивать меня о том, как идут мои дела в школе. — Да всё хорошо, — привычно отвечала я. — Ничего особенного, сверхнового и необычного, вроде, нет — всё по-старому. — Ну, это хорошо, — медленно кивал он, вытягивая слоги. — Постоянство — признак мастерства, так? — и широко улыбался, привычно прищуривая глаза. Я была не в силах сдерживать ответную улыбку, когда глядела на тонкие складочки-морщинки у наружных уголков его глаз, и я заулыбалась, соглашаясь с его словами, когда усаживалась за небольшой кухонный стол с квадратной формы столешницей — дядя в этот момент набирал воду в чайник. Далее последовало ещё несколько вопросов о моих друзьях, о маме, обо мне, но эта тема интересовала меня меньше всего, когда я приходила в гости к дяде Андрею. — Ты мне лучше расскажи, что у тебя тут происходит, — поспешно отвела я тему разговора от самой себя. — Чем теперь занимаешься? — тут же спросила я после очередного глотка горячего кофе (пока дядя меня расспрашивал, чайник уже успел вскипеть) — Теперь-то у тебя целый вагон свободного времени! К слову, за пару недель до этого мой любимый дядя, тот ещё работяга, наконец ушёл на пенсию — ну, то есть как ушёл: там его уже давно пытались спровадить, но работа школьного сторожа ему так нравилась, что уходить он и не собирался, наверное, до самого конца, и лишь после долгих уговоров его всё же отправили на отдых со словами: «Ты слишком много работаешь, а это вредно! Всё — только для твоей пользы». — Да совсем скучно стало: сижу в одиночестве, только и делаю что книжки читаю, — с какой-то тоской в голосе ответил он, грустно подперев щёку рукой, и жестом указал на плотно заставленные полки книжного шкафа, виднеющиеся в дверном проёме, ведущем в соседнюю комнату. Дальше речь наша пошла о книгах и о других занятиях и интересах, и в какой-то момент дядя Андрей вдруг неожиданно бодро произнёс, вскакивая из-за стола: «Кстати!» — после чего выдержал интригующую паузу и быстро зашагал в сторону того самого проёма. — Я тут начал кое-что читать, — пояснил он из соседней комнаты. — И что же это? — поинтересовалась я, обхватывая ладонями всё ещё тёплую кружку. В ответ послышался лишь какой-то шорох, но буквально через пару секунд он наконец показался: — «Афган: русские на войне», — произнёс он, читая название с обложки книги. — Знаешь, как по-настоящему всё написано! — В восторге рассказывал он, возвращаясь к столу. В его голосе и правда звучали нотки некоего восхищения, однако на лице и в движениях читалась еле заметные печаль и тоска. Он вновь уселся напротив меня. — Ну да, кому, как не тебе, знать, насколько написанное там правдиво, — с успокаивающей улыбкой произнесла я и накрыла своей ладонью руку, в которой он держал книгу. — Ага, — как-то отстранённо ответил он, глянув на мою руку, но затем вдруг весь подобрался: выпрямился в струнку, поднял голову и устремил взгляд засиявших глаз на меня. — Я же почти ничего тебе о войне и не рассказывал, да? Как это я так! В его голосе вновь зазвучал восторг. Он поудобнее уселся на стуле и весело приказал: «Ставь чайник, сейчас будет длинный рассказ!» *** К слову, дяде Андрею уже почти что шестьдесят лет, но он держит себя в отличной форме, так что на вид ему никак не дашь больше пятидесяти — многие люди даже не верят ему, когда он слово за слово говорит, что побывал на Афганской войне: «Да как так? Ты-то тогда небось совсем дитём ещё был». И в тот день дядя Андрей решил рассказать мне о том, что он видел когда-то, и о том, в чём непосредственно участвовал. Он сказал, что это было самое ужасное и самое страшное из всего того, что когда-либо происходило с ним. Я слушала этот рассказ с замиранием сердца и испытывала огромное сочувствие в отношении своего дяди. Мне очень хотелось его поддержать, но всё, что я могла сделать, это внимательно слушать и ни в коем случае не перебивать его. Дальнейшее повествование я буду вести от лица дяди Андрея, чтобы вы лучше вникли в эту историю и, возможно, лучше поняли те чувства, которые мой дядя пытался донести до меня. *** Помню, мне только исполнилось девятнадцать, и на тот момент я отслужил уже почти год в армии, когда началась Афганская война. Естественно, мы знали о её начале и о том, что срочников (особенно солдат воздушно-десантных войск, к коим я и принадлежал) теперь по очереди будут призывать туда, и каждый из нас боялся, молясь по вечерам, вот бы не попасть в этот страшный список. И вот, в конце одного дня, по началу ничем не отличавшегося от любого другого, прямо перед сном, к нам с моим другом подошёл командир роты и сказал: — Тимофеев и Мельников, завтра на рассвете едете в узбекский учебный батальон Ферганы. Я чётко помню, как он стоял, вытянувшись в струнку и заведя руки за спину, сообщая это нам с товарищем. Он выглядел строго, непреклонно, как и любой другой офицер при исполнении, но глаза его выражали глубокое сочувствие. В этот момент в моей голове носился целый рой мыслей, и я всё не мог поверить в то, что только что услышал — мне казалось, что всё это — неправда, что это — страшный сон, но к осознанию происходящего меня вернули эти его глаза — они смотрели на меня ещё несколько секунд, после чего командир развернулся кругом и пошагал прочь. Всю ночь я не сомкнул глаз — мысли вновь не давали мне покоя, и я всё не мог успокоиться. Я лежал на спине, сложив руки на животе, и смотрел в еле виднеющийся сквозь ночную черноту потолок, и я точно помню, что ночь была очень тёмная — ни луны, ни звёзд, и я чувствовал себя таким одиноким… Порой я украдкой поглядывал на своего товарища, будто ища поддержки, но тут же вспоминал, что его постигла та же участь. С самого момента прихода офицера мы с Мельниковым не обменялись ни словом, и теперь он лежал неподвижно и бесшумно, и во тьме мне его было не разглядеть, однако я точно знал, что он тоже не спит. Наутро нас двоих подняли ещё до рассвета, мы молча собрались, молча сели в машину и поехали к вокзалу ближайшего города тоже в полном молчании. Мысли никуда не делись, и мы оба отстранённо размышляли о своём и о общем, пока ехали в машине. Языки у нас развязались только в поезде, когда мы ехали в одном купе. Каждая фраза, которую один из нас бросал другому, была короткой, произнесённой тихо и спокойно, будто бы витали при этом где-то далеко, в облаках: — Знаешь, моя Маша уже знает, — вдруг произнёс тогда он. — Уверен? — спросил в ответ я, поднял отстранённый взгляд наконец уже менее мутных глаз и посмотрел на товарища. — Молотов утром сказал. Он вчера ещё позвонил. — хрипло ответил он. — Ты говорил с Молотовым? — удивился я. Молотов был нашим командиром. — Да, буквально минуту, перед отбытием, — пожал плечами Мельников и взглянул на меня через ресницы. — А со мной и не попрощался, — вздохнул я. Честно признаться, я был сильно огорчён этим. Тогда парень, сидящий напротив, поднял голову и взглянул на меня в упор. В его взгляде читались страх и отчаяние, но я даже не обратил на них внимание, хотя смотрел теперь прямо в глаза товарища, ведь меня одолевали те же чувства, и он это видел. Но также в этих глаза отражалось какое-то дружеское понимание и желание оказать поддержку, и он произнёс уже чуть более бодрым, даже строгим тоном: — Ты же понимаешь, что он не хочет сделать что-то не так. Он должен был прибежать к тебе, расцеловать и со слезами на глазах проводить в дальний путь? Тогда ты бы совсем раскис. Нечего лишних церемоний устраивать. Он не сказал тебе ничего не потому, что ты ему безразличен как человек, а как раз-таки наоборот: в нашей роте ты — его любимчик. Ты лучший солдат. И он не должен позволить, чтобы с тобой что-то случилось. Так что не распускай нюни и сиди смирно. — Это я ещё нюни распускаю, да? Кто бы говорил! — весело ответил я и ткнул кулаком в плечо товарищу. Наконец наш разговор оживился. Мы проболтали с ним до самого вечера и наконец хоть немного успокоились. Естественно, страх и различные мысли о его источниках не покидали меня, но уже не заполняли всё моё сознание. В учебке, где нас с моим товарищем разлучили, определив в разные взводы, я провёл больше полугода, и там я обрёл непонятную уверенность. Я не стану рассказывать о всём, что там было, потому что всё это очень скучно и просто-напросто однообразно. Я скажу лишь, что по исходу учения мой страх вдруг ушёл, и я больше не боялся. Я был уверен, что всё пройдёт прекрасно, и это — часть моей службы. Я думал и о том, как потом меня встретят потом на родине, и как будут почитать. В один день весь наш взвод посадили по машинам и повезли к военному аэродрому и оттуда на самолёте нас доставили в жаркий Афганистан — может, это теперь мне так кажется, но долетели мы очень быстро — возможно, время сократило моё стремление скорее ринуться в бой. Во время полёта я узнал от одного еле знакомого мне офицера о том, что недавно летящий из Афгана самолёт с только отслужившими свой срок солдатами попал под обстрел «духов» моджахеда и потерпел крушение, и все, кто был на борту, погибли. И только в этот момент, после этого страшного рассказа, когда из-за мутных стёкол иллюминаторов стали виднеться бескрайняя пустыня Регистан на юге страны, я вдруг осознал, что всё ещё боюсь. Мы были уже почти на месте, а мной вдруг завладел страх. Я бы всё отдал в этот момент, лишь бы только развернуть самолёт. Я больше не хотел на войну — я хотел домой, к семье. Нас высадили и оставили под палящее солнце. Жара стояла градусов в пятьдесят, а нам нужно ещё было дождаться машин, на которых нас должны были отвезти на базу. Это было просто невыносимо: мы находились на совершенно открытой местности, над головой — безжалостно палящее солнце, жара которого, казалось, могла сжечь нас заживо, а под ногами — раскалённый песок, не позволявший спастись от жары даже тогда, когда мы создавали себе тень самыми разными способами. Люди морщились, жадно глотая раскалённый воздух пересохшими ртами, вдыхая пары бензина и дизельного топлива, ощущая запахи человеческого мяса и выделений человеческих тел. Где-то на горизонте виднелись какие-то строения, но они были слишком далеко, чтобы можно было определить, не очередной ли это город, вконец разрушенный боями, непрекращающимися по целым суткам. В какой-то момент один паренёк, который был самым «хиленьким» из всех нас, вдруг замертво упал на землю. Как ни странно, многие просто кинули на него отстранённый беглый взгляд и продолжили всматриваться в горизонт в ожидании спасительной машины, а кто-то на него и вовсе не взглянул. Ну, а что мы могли сделать? Потом-то его спасли, но он, насколько я знаю, так и пролежал весь срок службы в госпитале. Зачем его в армию вообще призвали? Не годен он — вот и всё. Затем в какой-то момент на горизонте, немного восточнее того самого загадочного поселения (хотя, может, это была какая-то военная база, но если и так, то, скорее всего, заброшенная), наконец, показалась вереница из трёх автомобилей камуфляжной расцветки, и все парни, кроме бесчувственно валяющегося на земле мальчишки, с нетерпением ждавшие этого часа, в один голос весело закричали и загалдели. Затем нас отвезли на военную базу, где объяснили все наши задачи и дали отдохнуть несколько дней. Эту скучную и, опять же, однообразную часть я пропущу, и продолжу уже непосредственно с боя. Первый мой бой на этой войне точно поменял меня и всю мою дальнейшую жизнь. Он внёс непоправимые изменения в мой характер, мою психику и повлиял на мои мысли. После этого боя я больше не был тем человеком, которым был до него — я больше не был собой. Надеюсь, что тебя не слишком сильно испугает то, о чём я хочу рассказать дальше, потому что это по сей день пугает и меня, взрослого мужчину. А ты, бедная маленькая девочка… Я надеюсь, что не пожалею об этом разговоре, но я должен это сделать, ведь каждому нужно знать, что это за страшная вещь — война. А знаешь, какая война — самая страшная? Война с хладнокровным противником, в котором нет ни капли человечности. И не дай Бог тебе увидеть однажды это ужасное явление. Просто услышь меня с моей историей и знай теперь, как всё это кошмарно. Вместо планируемых трёх дней мы проторчали на базе всю следующую неделю, по временам заново разбирая план дальнейших действий и повторяя, в чем состоят наши цели, чтобы не забыть обо всём за время отдыха. А то, что все эти генералы и маршалы сделали с нами потом… это было жестокой и ужасной переменой: вытащив из прохладных подпольных помещений, нас тут же забросили в самое пекло, сунули в руки автоматы, напихали полные карманы гранат, и сами благополучно смылись. Ну, обо всё по порядку. Задача была такова: две недели назад в военный центр поступила некоторая информация о том, что в крохотном городишке посреди пустыни, численность населения которого не превышает две сотни человек, находится одно из убежищ «духов», в котором они и производят часть своих мин, гранат и прочей взрывчатки. Нам, то есть нашему отряду, который собрали из лучших по мнению всех этих напыщенных генералов-майоров и генералов-лейтенантов солдат нескольких новоприбывших взводов, предстояло ворваться в предположительно нужное нам здание и, застав шайку врасплох, обезвредить и сдать властям. Сам ужас операции состоял в том, что весь её план строился на предположениях: возможно, «духи» находятся в этом городке; возможно, они именно в этом доме и, возможно, они не знают о наших планах… С самого утра нас быстро снарядили, посадили в вертолёт и выкинули где-то там, в нужной нам пустыне. На парашютах мы спустились поодаль от городка — там, где нас скрывали высокие холмы и тут же взобрались на один из холмов, который заприметили ещё тогда, когда смотрели с вертолёта вниз. Вершина этого холма была очень удобно устроена: её будто спилили, а на образовавшейся таким образом плоскости было ещё и углубление — просто идеальное место для того, чтобы переждать до начала нашего наступления. Мы, ожидая времени, когда нужно будет действовать, расположились там и почти задремали. Нас пробудил приближающийся звук копыт, бьющих по земле, и тогда мы все подорвались с места, похватали автоматы и стали спускаться, не забывая наблюдать за происходящим там, в городке. Из того домика, в котором, по идее, должен был располагаться такой себе завод взрывчатки моджахедов, вышел какой-то человек в белом с закрытым такой же белой тканью лицом. Он гостеприимно впустил в четырёх всадников в свой дом, после чего строго подозвал играющего неподалёку мальчишку и загнал его в дом. Мы не совсем понимали, что вообще происходит, однако приказ есть приказ, и нам нужно было его исполнять. Спустившись мы быстро направились к нужному нам зданию, изо всех сил стараясь сделать это так, чтобы нас нельзя было увидеть из окон этого таинственного дома. Пока мы пробирались к цели, то успели заполучить внимание как минимум десяти человек — пожилой мужчина, ведущий через дорогу осла, сначала обругал нас на своём языке и хотел даже остановить, чтобы всё высказать, но не смог этого сделать и лишь продолжил ругаться нам в след; мальчишка же, лет десяти с виду, сидящий возле дома и уплетающий кусок свежеиспечённого хлева, замер на месте, раскрыл рот и чуть было не выронил еду из рук, когда увидел нас, прокравшихся друг за другом совсем рядом с собой. Мы действовали деликатнейшим образом: совершенно молча и без лишних движений. Мы окружили домишко, который оказался по размерам гораздо меньше того, что мы ожидали, встали у дверей и окон и приготовились. Главным мы сделали Шишканова, высокого, коренастого парня, у которого опыта в военном деле было больше, чем у всех остальных вместе взятых. И именно поэтому он раздавал команды. Усевшись прямо перед дверью, он осмотрел нас: я стоял перед ним, держа на прицеле дверь, остальные рассредоточились у окон. Он выждал определённую паузу и уверенно кивнул. Я распахнул дверь, влетел внутрь и закричал: «Стоять на месте!», за мной стоял Шишканов и целился из автомата, а остальные парни разом повыбивали все окна. Ответа не последовало. В помещении густым туманом витала пыль, и нам пришлось ждать, пока она осядет, чтобы понять хоть что-то. Я не сразу понял, что происходит, но помню, будто это было вчера, какой ужасной была та картина, что я увидел. На полу лежало тело того самого мальчика, которого я видел и которого совсем недавно отец загнал в дом, и из спины его торчал нож. Мужчина же — очевидно, его отец, — сидел в углу с окровавленной головой, совершенно без дыхания, с закаченными вверх глазами и приоткрытым ртом, из которого по подбородку и одежде его стекала кровь. Я осмотрел комнату полностью и – какой ужас охватил меня тогда! этого не передать никакими словами – тогда я заметил ещё одно тело. Это было тело моего старого товарища Мельникова. Тогда я совсем не мог понять, что же здесь происходит, но после завершения этого нашего задания я уже осознал, что мой бедный друг попал в плен. Видимо, они с его отрядом и сами недавно бывали на подобном задании, и Мельникову на нём не повезло. Все мы стояли в ступоре – а ещё более шокированным выглядел я, глядя на это, пока не услышали до ужаса знакомы металлический звук. Мы разом повернулись на него и увидели влетающую в разбитое окно гранату. Она приземлилась на стол, а я просто стоял и смотрел на неё, не в силах пошевелиться. Мои глаза были выпучены от удивления, и я не мог ничего сделать со своим телом. Главный же сработал на ура — его реакции можно было позавидовать. Он сразу дал команду «Назад», прокричав её так громко, что я, стоя совсем близко, чуть было не оглох на оба уха. Шишканов схватил меня за загривок и со всей силы рванул на себя, и оба мы кубарем покатились вниз со склона, на котором и находился дом. Тогда, получив множество ссадин, синяков и даже ран, впоследствии ставших глубокими шрамами, я почти полностью пришёл в себя: вскочил на ноги и огляделся, так и не выпустив из рук автомата. Я увидел, что парень, с которым я пару раз имел разговор на базе и оказавшийся очень приятным человеком, лежит на земле с обожжёнными руками, ногами и лицом. Это чуть было не ввело меня в новый ступор, но я смог взять себя в руки и посмотреть вокруг. Остальные парни были почти полностью целы, но это был ещё не конец: со всех сторон, из-за углов и из-за дверей стали вылезать, как тараканы из норы, «духи». Всё, что происходило со мной дальше, осталось в моей памяти как что-то мутное и неопределённое, но очень жуткое: я не помню почти ничего. Я помню, кажется, только самое ужасное: я помню, как впервые выстрелил в человека — выстрелил ему в голову и видел, в какое месиво она превратилась. Я помню, как один из людей моджахеда взорвался на пустом месте: весь снаряд, который он нёс на себе, просто взорвался, когда он ещё даже не добежал до места бойни — Господи, какое ужасное это было зрелище. Они размахивали кинжалами и постоянно что-то кричали, а мы отбивались так, как только могли. Я сумел вырвать нож из рук «духа» и ловко перерезал ему горло. При этом я выглядел необычайно уверенно, однако, увидев лужу крови, растёкшуюся под телом тут же упавшего человека в белом, и услышав его последний стон, из-за наполненного кровью рта переходящий в хрип. Как же это было ужасно! Долго у меня в ушах навязчиво звучал этот прощальный хрип, звук хлюпания, издаваемый размозжённой головой, упавшей наземь, и визг бегущего на меня, но не добежавшего из-за кошмарного взрыва человека. Я смотрел, как борются остальные, и понимал, что я не один такой — почти всем им было страшно. Не пугался лишь наш командующий — оно и понятно, ведь он побывал уже на нескольких десятках таких операций. Если бы не он, то мы бы вряд ли ушли из этого городка живыми. Все мы смело сражались со своим ужасным врагом, и все, кто пал в этом бою, пал смертью храбрых. После боя нас, оставшихся четырёх человек, вывел наш главный. Он возглавлял после этого ещё несколько наших совместных операций, и из каждой из них он прекрасно нас выводил, делая всё возможное для того, чтобы как можно больше людей осталось в живых. Вскоре я и сам стал таким же, когда наконец набрался опыта, и ничего больше не страшило меня на этой войне и ничего я больше не боялся в ней. Шишканов был человеком довольно странным: каждый отслуживший свой срок, солдат рвался скорее попасть домой, наконец сбежать от ужаса войны, но этот человек был не таким — он оставался на войне, хотя службу завершил уже порядком пяти лет назад. Наверное, он был единственным добровольцем в этой ужасной Афганской войне. И да, потом я стал таким же, как и наш командующий, и не страшился больше ни ранений, ни смертей — ни своих, ни чьих бы то ни было. Во время моей службы в Афгане я почти не вспоминал ни о своей матери, ни о своих сёстрах, ни о бедном Мельникове -- я не грусти по ним, принимая всё, что произошло, как что-то должное, и грустил по самому себе. Ведь я был уже не тем человеком: из меня исчезли многие те чувства, которые я способен был испытывать до войны — они просто испарились. Я стал менее человечным, менее гуманным. Я больше не страшился (и не страшусь по сей день) вида крови и даже самых страшных смертей. На меня больше не влияло осознание того, что я причинял боль человеку. Меня больше не волновало то, чего не чувствую я. Я стал совершенно другим, и тогда я бы отдал всё, лишь бы вновь стать прежним собой, ведь я ощущал эту перемену, но ничего не мог с собой поделать, ведь с каждой новой операцией я становился всё более равнодушным ко многим страшным вещам. Долгие годы я воспитывал в себе что-то человеческое и пытался искоренить эту чёрствость и равнодушие, это ужасное хладнокровие, одолевшие меня. И у меня это получилось. А иначе вряд ли бы мы с тобой встречались так каждый месяц и вряд ли проводили бы разговоры за кружкой кофе — возможно, я полюбил бы армейский чай, — широко улыбнулся дядя Андрей и вытер две крохотные слезинки, выступившие на его глазах во время пересказа действий, произошедших на том его первом задании.
