What a story, Mark

Мимо нот. И снова мимо нот. И опять мимо. Марк откладывает гитару и отбрасывает голову назад, прислонившись к стене. Пальцы шарят где-то рядом с ним, действуя отдельно от своего хозяина — ищут сигарету. Находят пачку почему-то под креслом и вытаскивают вместе с зажигалкой. Вот уже почти час они пытаются сесть и сыграть эту песню. Почти что час. Пытаются, пытаются, пытаются… Даже муха, которая бьется об стекло, пытаясь вылететь наружу, и то не выглядит так нелепо — но не для Марка. Марк не дурак, он столько времени занимается музыкой и переиграл с таким количеством людей, что за красивые глаза он держать никого не будет. Только вот дело не в голосе. Да, Стив мог бы за пару секунд подстроиться под звучание — ладно, не за пару, он слишком его переоценивает, но хотя бы со второй-третьей попытки — и спеть с ним, неважно как, неважно, в каком тембре, но это все не то. А потом начать капать Марку на мозги. И закинуться чем-нибудь. Дело, в общем-то, не в Стиве. И не в Микки: может, музыкант из него и не очень, но художник прямо-таки первостатейный. Дело в самом Марке. Он всегда искал в людях какие-то отзвуки, проблески той — странной и необъяснимой — атмосферы, которую не всегда можно поймать, даже под травкой. Под травкой все кажется слишком ярким, иногда шуршит — смешно — но этого нет. Нет такой вот штуки, когда радостно, но при этом больно, дико больно где-то там, в груди, обтянутой красивой зеленой кофтой с распродажи, а еще тоскливо, потому что не можешь полностью попасть туда, где все это началось, где люди были пока что еще добрые и милые, а ты, мальчишка, учился играть на гитаре и думал о том, как когда-нибудь у тебя появится лучший друг, такой же, как и ты, которому ты сможешь рассказать все-все на свете — и, будь уверен, он никогда не посмотрит на тебя, как на идиота. И в Стиве этого не было. А вот в Микки было. — Не расстраивайся, дружище, — Микки плюхается рядом с ним на пол, ворует сигарету из пачки и закуривает. — Кто будет слушать мой декадентский вой, которого и не слышно-то почти, когда у нас есть ты? Это «нас» из уст Финна звучит особенно мягко и свежо, и это заставляет Марка улыбаться. Действительно, подумаешь. — И, вообще, — Микки закашлялся и махнул рукой, разгоняя кисловато-сизый дым, — кому нужен этот ваш Стив? Он еще будет локти кусать, когда узнает, какой мы с тобой альбом забабахаем. — Подавится виски и задохнется от сигарного дыма, да, да, да, проходили, — Марк усмехается. — Ты, кажется, забыл, что он за своими милыми расписными кислотными бумажками не видит ничего. Микки берет пепельницу со стола и тушит окурок, а потом протягивает ее Марку. Стив бы совершенно точно загасил бы его об руку, а на вопрос, зачем, ответил бы, что это в духе Игги Попа. Так же пошло и экзальтированно, наверное. — Ну, что, давай дальше? — Не могу, я голос сорвал, — Микки поднимается с пола и протягивает Марку руку. А рука у него мягкая и очень теплая, несмотря на то, что он (по его же собственным словам) на бонгах играет уже как минимум года полтора. — Может, еще немного просто посидим? — Тогда я сыграю тебе, — Марк усаживается по-турецки (кто вообще выдумал такое словосочетание, почему именно по-турецки, так ведь сидит большинство людей, у которых нет денег и возможностей, почему нельзя было назвать это по-уличномузыкантски, Болан и Микки уже разговаривали об этом, сидя в веганском кафе в первый день их встречи), подхватывает гитару и наигрывает что-то такое, что приходит ему в голову всякий раз, когда он смотрит Микки в глаза. Что-то невообразимо светлое, что-то, что рождает в нем те самые чувства, о которых он никому — никому — никогда не распространяется, даже накуренный, даже под пыткой. Что-то, о чем не знали ни Стив, ни Джун, ни тем более О’Хара — но непременно узнает Микки. Когда-нибудь Марк ему об этом расскажет. И, он точно знает, Микки его поймет. А пока что они будут заниматься, заниматься и заниматься.