Везение

Меч занесся над его головой. Дайкоку не зажмурился. Он смотрел только на плачущую Кофуку. Если Суд признает Небеса правыми, то он погибнет — погибнет навсегда, ведь для шинки недоступно перерождение, и поэтому он хотел в последние свои минуты видеть свою любимую богиню, пусть даже плачущую. Пусть даже в нелепом эротическом костюме кролика — а ведь она так радовалась, подбирая наряд для праздника, так гордилась своим забавным пушистым хвостиком, так вертелась перед зеркалом… Выбор пришлось делать быстро. Дайкоку не мог позволить Юкине остаться запертым, и готов был рискнуть своей жизнью ради друга. Кофуку же явно не была готова. Нет, собой она пожертвовать смогла бы, зная о своем бессмертии, но отдать в руки смерти своего единственного шинки! Кофуку отчаянно и беззвучно рыдала, глядя на то, как самый близкий ей человек стоит в покорном ожидании смерти или помилования, и смотрела ему в глаза, на всякий случай прощаясь. Конечно же, это прощание! Она — Бинбогами, ей просто не может повезти, ей, несущей с собой только лишь беды и неудачи! «Прощай, Кофуку», — одними губами сказал Дайкоку. Богиня не выдержала — рванулась к нему, но ее удержали. Меч правосудия со свистом опустился, и ее дыхание прервалось… …Кофуку с ужасом и счастливым неверием смотрела на то, как Аматерасу разрубает напополам своего собственного шинки, а Дайкоку остается цел и невредим — значит, они правы! Они выиграли! Впрочем, Кофуку было плевать на правосудие. Главное, что Дайкоку жив, жив, жив! Зарыдав уже громко, она кинулась к нему — ее уже не держали — и упала ему на грудь. Дайкоку подхватил свою богиню и крепко, до хруста костей, прижал ее к себе. осыпая поцелуями ее мокрое от слез лицо, собирая губами соленые слезинки с ее ресниц и щек, и у него самого выступили слезы счастья и облегчения. Он жив, они вместе, они спасли Ято и Юкине… — Не плачь, я живой, — хрипло сказал Дайкоку, качая богиню в объятиях и зарываясь носом в ее волосы — дурацкие кроличьи ушки давно свалились с ее головы. Кофуку вдруг вырвалась из кольца его рук и больно ударила кулачком в плечо, а потом на шинки и вовсе посыпался град ударов, сопровождаемых яростным сопением. Дайкоку молча терпел, понимая, что испытывает его госпожа. Он причинил ей боль еще худшую, чем скверна — он едва не разрушил их маленькую семью до основания, едва не оставил ее снова одну. Дайкоку знал, что очень дорог Кофуку, и признавал свою вину. Но и в стороне оставаться он тоже не мог. То, что Аматерасу не разрубила его — невероятное везение; забавно, что богине бедствий так повезло — ведь до этого проиграл Тэндзин, известное и почитаемое божество. — Придурок! Идиот! Ненавижу тебя! — кричала Кофуку, задыхаясь от гнева. Дайкоку поймал ее за руки и снова прижал к своей груди. Богиня упрямо вырывалась, и тогда шинки зашептал ей на ухо: — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю… Кофуку постепенно затихла и обмякла в его руках. Она очень сильно перенервничала, поэтому ноги ее не держали, и богиня стояла ровно только потому, что ее обнимал Дайкоку. Живой, настоящий Дайкоку. Дайкоку, которого она могла потерять — а ведь раньше Кофуку даже и представить не могла, что ее единственный шинки может исчезнуть. Без него — как бы она жила? Кофуку все еще трясло, но в крепких и теплых объятиях Дайкоку она успокаивалась, начинала дышать ровнее, и сердце тоже билось не так, как у загнанного зверька. А потом, когда все устроили шумную вечеринку по поводу победы, Кофуку напилась впервые в жизни. Она и раньше могла выпить немного алкоголя, но никогда не напивалась до потери сознания — а сейчас ей хотелось именно этого, и она пила, пока Дайкоку не видел. В конце концов бедная богиня заснула на его плече. Все кругом веселились и праздновали, а Кофуку крепко спала — все еще в костюме кролика и следами слез на щеках. Дайкоку поцеловал ее в макушку и устроил поудобнее; теперь ее голова покоилась на его коленях. Маленькая удача стала большим счастьем для обоих — второй раз в жизни богине бедности по-настоящему повезло.