Обещание

— Я до-о-ома! Нанами Момодзоно с радостным воплем ворвалась в такой знакомый, уютный, тёплый храм, размахивая на ходу полными пакетами сувениров. Навстречу ей тут же бросились маленькие духи Котэцу и Оникири и принялись прыгать вокруг неё, наперебой лопоча приветствия: — Нанами-сама! — Нанами-сама, вы вернулись! — Мы так волновались, Нанами-сама! — Здравствуйте, Нанами-сама! — Вас не было ужасно долго! — Мы так рады! Нанами звонко рассмеялась, — как же она скучала по этим очаровательным созданиям! — радостно подхватила обеих духов-хранителей на руки и каждого расцеловала в обе щёки. Вновь оказавшись на ногах, духи одновременно издали восхищённый вздох. — Богиня земли поцеловала нас… — Мы больше не будем мыть наши маски! Нанами смущённо хихикнула, ощутив, как щёки невольно вспыхивают румянцем. Хотя она уже довольно давно была богиней храма Микагэ, девушка всё никак не могла привыкнуть, насколько значимыми порой становились самые обычные её движения или действия. Например, к тому, как радостно реагировали Оникири и Котэцу на любую похвалу в их адрес (прежде девушка думала, что причиной тому то, что бедняжки провели целых двадцать лет с одним очень вредным ёкаем, которого даже оптимистка-Нанами не назвала бы щедрым на комплименты), или как благодарна ей Химемико (ведь в понимании Нанами она не сделала ничего сверхъестественного — просто нарядила её в милое платьице и подтолкнула нерешительного мальчишку, чтобы помочь им найти общий язык, она бы сделала то же самое для любой своей человеческой подруги), или как мгновенно подчиняется её словам Томоэ… Томоэ. При мысли о хранителе губы Нанами тронула мягкая, нежная полуулыбка. Они не виделись целую неделю: девушка уезжала на конференцию по биологии от своей школы, так как защитила доклад, который очень понравился её преподавательнице, право сопровождать её умудрился выбить Мизуки, а Томоэ остался в храме. Интересно, где он сейчас?.. Разве он не должен встретить её вместе с Котэцу и Оникири? Может, он её вовсе не ждал? «Ну, что за глупости, разумеется, ждал! — решительно встряхнула головой Нанами. — Просто не покажет, как всегда. Когда это Томоэ открыто говорил, что соскучился?» Тихонечко усмехнувшись своим мыслям, Нанами принялась весело щебетать о конференции: — Это было так весело! Мне ужасно понравилось, было так много людей, я со многими познакомилась! Никого рогатого, хвостатого или с количеством глаз и рук большим, чем нужно, представляете? Я уже забыла, как выглядят обычные люди! — Смеясь, девушка проворно разбирала пакеты, раздавая то Котэцу, то Оникири целые горы сувениров, так много, что бедные духи уже не могли удерживать их в руках, но и не решались остановить бесконечный словесный поток юной богини земли. — Я провела замечательный доклад! Жуть, как волновалась, но Кей и Ами меня поддержали, они такие милые! По-моему, Ами волновалась даже больше меня, а после конференции наговорила мне столько приятных слов! Как я замечательно выступила, какая я молодец. Будто не доклад на школьной конференции прочитала, а получила Нобелевскую премию по биологии! И даже Кей сказала, что я неплохо справилась, а от Кей это высшая похвала! А Мизуки помогал мне готовиться. Целую ночь не спал, бедняга, но ему понравились доклады, он сказал, что хочет изучить поподробнее рептилий, странно, а я думала, он всё должен знать о рептилиях. А ещё его жутко укачало в автобусе, поэтому сейчас он отдыхает снаружи, бедненький, я его до храма почти на себе несла, он едва не упал в обморок, я и не думала… Ой, Котэцу-кун, Оникири-кун! Маленьких хранителей уже почти не было видно за горой подарков. Нанами мгновенно ощутила себя самой невозможнейшей идиоткой, какую только видел свет и покраснела до корней волос. — Извините, пожалуйста! Давайте скорей сюда! Девушка отобрала у духов по половине сувениров, положила их все на стол и сделала глубокий-глубокий вздох. Как всё-таки хорошо снова оказаться дома! Кажется, здесь даже воздух совсем другой, полный ароматов свежей травы и земли, и чистоты, и дышать здесь легче и приятнее, и такие знакомые, уютные звуки родного храма… Только очень не хватает одной ворчливой мордашки, которая примерно сейчас должна была закатить глаза и обозвать её идиоткой за то, что она не заметила, как нагрузила бедных Котэцу и Оникири. И вообще, зачем она купила столько сувениров, это бесполезная трата денег. И почему змеёныш вообще позволил тебе их тащить? Что значит «он был на грани обморока после автобуса», пф, ты говоришь так, будто это что-то важное и способно остановить настоящего хранителя! А я говорил, что я должен был ехать. И куда мне теперь девать всё это барахло? — Эй, ребята… — Нанами смущённо заправила прядь волос за ухо и опустила ресницы, отчего-то свято уверенная, что по её абсолютно, в общем-то, невинному вопросу Котэцу и Оникири мигом поймут, что она чувствует на самом деле. — А где Томоэ? — О-о-о… — хором вздохнули духи. — Томоэ-доно отправился в «Пионовый сад», Нанами-сама! — Мы думали, что Вы вернётесь не раньше воскресенья, а сейчас только пятница, поэтому Томоэ-доно всё ещё там! — Иначе он непременно встретил бы Вас, Нанами-сама! Внутри у Нанами всё дрогнуло — и опустилось, будто бы в одно мгновение навалилась вся усталость, накопленная за долгую и утомительную дорогу и волнительные дни на конференции. Томоэ в чайном домике… Нанами тоскливо вздохнула и отвернулась от хранителей, задумчиво созерцая пустой обеденный стол. Она знала, что Томоэ не… развлекается с духами-гейшами, как мог бы развлекаться в подобном заведении — однажды она уже задалась этим вопросом, и Котэцу с Оникири горячо убедили её в обратном: Томоэ-доно, по их словам, брезговал какими-то проститутками и не желал их прикосновений, в чайный домик он приходил просто повеселиться — выпить и провести время в компании весёлых девушек. Но всё-таки… Нанами сплела и с силой стиснула вместе пальцы. В груди что-то сжималось болезненно и ревниво. — Так значит… — Девушка говорила спокойно и тихо, отстранённо глядя куда-то в пространство. — Томоэ часто проводил время там? — Каждый вечер, Нанами-сама! Котэцу и Оникири уже носились вокруг, поспешно собирая на стол. Перед Нанами одно за другим появлялись всевозможные блюда: горячий суп с лапшой, мясом и овощами, целая тарелка затейливо нарезанных фруктов, запечённая рыба с лимоном… В желудке тоскливо потянуло голодом, но никакого аппетита девушка не ощущала, продолжая смотреть на стол так, словно там не было ничего интересного. — И когда он должен вернуться? — Не раньше полуночи, Нанами-сама! — Обычно мы сами идём забирать его, Нанами-сама! — Потому что Томоэ-доно слишком пьян, чтобы идти самому! Нанами вздрогнула так, словно по её телу пустили электрический ток — и всё внутри скукожилось, как увядший цветок. Только что он радостно подставлял свежие лепестки ласковым солнечным лучам — и вот уже засох, съёжился, омертвел под порывом ледяного ветра… Ветра, долетевшего до неё из памяти. Когда-то давно, кажется, что в прошлой жизни, совсем ещё юная Нанами Момодзоно уже сталкивалась с мужчиной, который был настолько пьян, что не мог даже дойти до дома. Ей было лет одиннадцать-двенадцать, когда она поняла, что у папы серьёзные проблемы. Возможно, прежде отец не так сильно увлекался картами и выпивкой, возможно, она сама в детской наивности ничего не замечала, возможно, и то, и другое — Нанами, если честно, это не очень интересовало — но так или иначе ей было двенадцать, когда она впервые забрала отца домой после пьянки. В тот вечер ей позвонил с папиного телефона бармен того бара, в котором отец заливал горе после ряда неудачных партий. Нанами очень растерялась, но подскочила с постели и стремглав побежала по незнакомому адресу, в незнакомый район, совершенно не заботясь о том, что вообще-то на дворе стояла глубокая ночь. Она помнила, как тяжело было тащить отца на себе, как он, пьяный, наполовину спящий, едва-едва переставлял ноги, как тяжело дышал ей в шею и волосы перегаром, и казалось — весь бар, а после и вся улица пялится на неё, двенадцатилетнюю девочку, вынужденную тащить домой пьяного в хлам мужчину. Эти взгляды Нанами чувствовала на себе каждый раз, когда вновь приходилось ехать в незнакомый бар (или уже знакомый, и от этого становилось ещё гаже на душе), помогать ничего не соображающему родителю опираться на свою узкую спину, тащить его сначала до такси (его Нанами оплачивала из тех денег, которые удавалось отложить после подработок, потому что отец спускал всё на карты и выпивку), а потом до дома. Отец особо не сопротивлялся, лишь иногда бормотал, едва ворочая языком, «погоди, постой, я ещё отыграюсь», но тащить его всё равно было тяжело и противно. Нанами не знала даже, к кому конкретно испытывает отвращение: к себе ли, вынужденной так унижаться у всех на глазах, к нему, ко всей этой ситуации, к выпивке, к такой жизни. А потом она сидела у его постели, пока отец приходил в себя, молча протягивала минералку и таблетки от головной боли и терпеливо слушала, как папа в очередной раз клянется, что больше никогда, ни разу в жизни, ни выпивку, ни карты, ни за что на свете! А потом он проиграл их собственный дом. Девушка судорожно сглотнула и отрешенно отправила в рот кусочек чего-то, что поставили перед ней Котэцу и Оникири, даже не почувствовав, что это было. Томоэ… Он также? Также едва ворочает языком, висит на плечах у бедных Оникири и Котэцу… Девушка попыталась представить себе такое, но не получилось. Томоэ слишком отличался от её отца. Но, как оказалось… У них были и схожие черты. Нанами решительно поднялась с места. — Котэцу-кун, Оникири-кун. Покажите мне, где этот «Пионовый сад». Если бы Нанами увидела Томоэ, бесчувственной тушей лежащим на барной стойке или ещё где-нибудь, то, наверное, не удержалась бы и одним рывком подняла бы его за плечи, чтобы влепить хорошую оплеуху по сонной физиономии. Это был бы удар, вымещающий злость и на отца, и на себя, и на его предательство: почему он, такой хороший и добрый, оказался таким же, как человек, который предал Нанами, из-за которого она оказалась на улице, который должен был быть ей отцом, но не был?! Но, когда Нанами решительным рывком отодвинула дверь в комнату, откуда доносились весёлые женские и один мужской голос — она увидела вполне сознательного лиса, раскинувшегося на кушетке с чаркой сакэ в руках. На мгновение Нанами остолбенела, не в силах справиться с тем, насколько Томоэ был хорош собой. Когда они постоянно были рядом, девушка привыкала к тому, как Томоэ красив, и лишь изредка замирала в восхищении, любуясь тем, как он спит, или читает, или наблюдает за птицами, но сейчас, когда они долго не виделись, его красота была подобна стреле, угодившей прямо ей в сердце. На несколько мгновений девушка замерла, не в силах оторвать от него взгляд. Её лис-хранитель небрежно откинулся на спинку кушетки, его кимоно, обычно затянутое так строго, слегка сбилось, обнажая крепкое, белоснежное плечо и ключицы, волосы выглядели немного разметавшимися, на губах сияла лёгкая, открытая, весёлая улыбка. Тонкие, изящные пальцы с небрежной, привычной элегантностью покачивали в воздухе чаркой сакэ — Нанами завороженно проследила за непринуждёнными движениями тонкой, обнажённой кисти. Сейчас её нагота, её одновременно и хрупкость, и сила казались почти интимными, будто бы Нанами случайно увидела то, что не должна была видеть — совсем иное дело, нежели когда она видела его руки обнажёнными во время работы. Так красиво… Она редко видела Томоэ таким расслабленным. Обычно он был собранным и спокойным, часто — хмурым и чем-нибудь недовольным, с ней — нежным и внимательным (в те минуты, когда не злился на её совершеннейшую безнадёжность), но вот таким — пожалуй, что и никогда. Окружённый множеством гейш-духов, Томоэ что-то оживлённо рассказывал, но, стоило послышаться шелесту отодвигаемой двери и появиться на пороге её фигуре, как юноша замер, глядя на Нанами широко раскрывшимися, потрясёнными глазами, и с его губ сорвалось негромкое, изумлённое, радостное: — Нанами! Ты вернулась! Томоэ одним движением оказался на ногах и бросился к ней. Не успела Нанами опомниться, как вокруг неё стиснулись неожиданно крепкие и горячие руки, а её тело, такое хрупкое в сравнении с ним, оказалось втиснуто в грудь Томоэ. На несколько долгих и упоительных мгновений для Нанами весь мир будто бы исчез. Всё, что она чувствовала — это Томоэ. Неожиданно горячие руки Томоэ — девушка каждый раз удивлялась, ощущая, насколько они горячие эти с виду холодные, бледные, изящные пальцы. Тело Томоэ, его сила и жар сквозь тонкую ткань кимоно. Одуряющий, лёгкий, мягкий запах Томоэ, такой же, как и всегда, сейчас Нанами не чувствовала противного, сладковатого алкогольного духа — только аромат его кожи, его волос и одежды, свежий и приятный. Плечи Томоэ, в которые Нанами вцепилась пальцами так, словно от этого зависела её жизнь, его спина, обжигающе-горячая шея, шелковистые волосы… — Я так рад… — негромко прошептал юноша возле самого её уха. Нанами не видела его лица, но зато ощущала тёплые пальцы, перебирающие пряди её волос. — Почему ты… — Я решила приехать пораньше! — тут же отрапортовала Нанами, зная, что он хочет спросить. — Я так соскучилась… по вам всем! Она даже не врала: она действительно соскучилась и по храму, и по славным духам-хранителям, и по друзьям из потустороннего мира (целую неделю не видеть никого хвостатого, рогатого и с увеличенным количеством глаз и ушей — кошмар!), и даже по Кураме, которому, конечно, такие скучные вещи, как конференции, были неинтересны. Но больше всего она скучала по Томоэ. — Почему ты не предупредила? — нахмурился юноша. — Я хотел устроить тебе приём, достойный богини земли, эти два идиота наверняка всё испортили! Нанами звонко рассмеялась. Ну, конечно, кто же ещё может устроить должный приём, кроме Томоэ? Без него всё будет из рук вон плохо, никто не сможет справиться и всё испортит, и лишь он один способен навести порядок в этом бедламе! — Не обижай Котэцу и Оникири, они старались! И приготовили очень вкусный обед. Томоэ скептично фыркнул, всем своим видом показывая, что он думает о способностях бедных духов к кулинарии. — Они должны были побежать за мной, увидев твой автобус. Я же приказывал. Предмет — предметы — их беседы уже стояли на коленях, бились лбами об пол и причитали, вымаливая прощения за свою нерасторопность, косорукость, за то, что они не выполнили его приказ и вообще за то, что появились на свет. Нанами негромко рассмеялась, с нежностью глядя на своих милых маленьких друзей, а затем перевела ласковый взгляд на лиса. — Не сердись. — Выражение его лица немного смягчилось, когда Нанами нежно дотронулась до его руки. — Пожалуйста, пойдём домой? С духами-гейшами Томоэ даже не попрощался. В мире духов всегда царили сумерки. Нанами ни единожды доводилось бывать здесь, и даже в самый яркий, солнечный полдень мир духов окутывала мягкая полутьма, полная шорохов, шёпотов и хищных взглядов, но идти по улицам города духов с Томоэ было не страшно: низшие ёкаи прятались по углам, боясь даже смотреть в их сторону. В любое другое время Нанами уже заболтала бы хранителя до смерти, но шла, погрузившись в отрешённое молчание и собственные мысли настолько глубоко, что не замечала даже обеспокоенных взглядов своего хранителя. — Нанами? — наконец, не выдержал лис. Девушка медленно перевела на него немного отстранённый взгляд. — Как прошла конференция? Лицо Нанами немного просветлело. — Хорошо… Кажется, я прочитала хороший доклад. Спасибо, что помогал мне готовиться. — Не за что. Несколько минут они шли молча. Нанами рассеянно прислушивалась к шелесту его кимоно и мягким, почти неслышным шагам. Томоэ уже поправил одежду и теперь выглядел в точности, как обычно, даже горячечный румянец, свойственный захмелвшим людям, не горел на щеках, и то, что юноша недавно пил, выдавал только лёгкий запах сакэ. И всё-таки именно этот запах не позволял Нанами расслабиться и почувствовать себя в безопасности рядом с хранителем, как это бывало обычно, и никак не отпускала мысль, что так Томоэ проводил каждый вечер после её отъезда. Неужели только её близость его и сдерживает, а не будь её рядом — он бы пил, не просыхая, как её отец? От таких мыслей во рту у Нанами появился противный привкус тошноты. Даже думать о подобном не хотелось. Да и не нужно думать! Наверняка у него есть какая-то причина, нужно просто спросить и всё выяснить! — Томоэ? Шаги Нанами замедлились, затем замерли вовсе; следом остановился и хранитель. Ветер — в мире духов всегда гулял настойчивый, холодный ветер, но никак нельзя было определить, откуда он дует — продолжал играть складками его кимоно и прядями серебристых волос. Нанами вцепилась в юношу пытливым взглядом, беспокойно стискивая в тонких пальцах складки школьной юбки. Не слишком ли личный вопрос она задаёт? Вдруг он пытается забыться в выпивке — например, забыть о Микагэ? Вдруг он холодно отрежет, что это не её дело, уйдёт, замкнётся, обидится… Может, не стоит лезть? «Но, с другой стороны, он мой хранитель, — твёрдо сказала себе богиня земли. — Мой друг, мой… Я имею право знать, в конце концов, это очень простой вопрос!» — Скажи… Зачем ты ходишь в «Пионовый сад»? Томоэ слегка отвернул голову, будто бы избегая её пытливого взгляда, но на губах его вдруг появилась мягкая, едва уловимая полуулыбка. — Там тепло. — Тепло? — удивлённо хлопнула ресницами Нанами. Теперь Томоэ вновь смотрел прямо на неё, и девушка невольно затрепетала под неожиданно мягким взглядом, глубоким и тёплым, будто горячая ванна. Каждый раз, когда Томоэ так на неё смотрел — что-то в груди сладко сжималось и падало в живот, билось там горячо и сильно, а уж когда он улыбался такой ласковой, такой нежной улыбкой… Если бы сейчас Томоэ мягко, как он один умел, попросил разрешения пить по три бутылки сакэ каждый вечер — она бы согласилась, не раздумывая, только бы он и дальше так на неё смотрел. Но Томоэ сказал другое: — Когда храм пуст — в нём становится холодно. «Это какие-то божественно-хранительские штучки? Вроде миазмов?» — Ты уезжаешь и забираешь с собой всё тепло. Нанами прижала ладонь к губам, чтобы сдержать изумлённое попискивание. Похоже, дело было не в миазмах. И не в том — по крайней мере, не только в том — что она была богиней и его госпожой. — Я не люблю холод. И не люблю долго быть один, — тихо продолжал Томоэ. — Я ухожу в «Пионовый сад», чтобы немного развлечься… Развеять чувство одиночества. С кем-нибудь поговорить. Когда я долго один… Тишина начинает давить на уши. С этим можно справиться, когда ты уходишь в школу: я знаю, что ты вернёшься через несколько часов, и мне есть, чем заняться. Я даже отдыхаю от твоей постоянной болтовни. Нанами вспыхнула возмущённым румянцем до корней волос и издала рассерженное фырканье. Томоэ не был бы Томоэ, если бы не ляпнул что-нибудь подобное. — …но если тебя нет долго… — Они встретились взглядами, и Нанами показалось, что её досада и смущение, да и весь мир вместе с ними растворяется в лавандовой глубине его глаз. — Я не могу спать. Вокруг слишком холодно, пусто… Мне легче заснуть в «Пионовом саду», зная, что Котэцу и Оникири доставят меня обратно, чем до утра ворочаться дома. Это даже странно… Когда ушёл Микагэ, так не было. И Томоэ размеренно зашагал дальше. Нанами машинально ступала следом, и её лицо горело ярко-розовым румянцем, а сердце билось, как обезумевшее. Томоэ только что сказал, что переносить даже короткую разлуку с ней ему тяжелее, чем разлуку с Микагэ! Если бы девушка не боялась разрушить такой трепетный момент, она бы принялась в восторге верещать и прыгать вокруг лиса от радости (чем наверняка заработала бы подзатыльник и сеанс недовольного бурчания). Неужели это правда?! Томоэ просто одиноко… Одиноко без неё! Нанами почти готова была броситься ему на шею, в груди что-то трепетало — так горячо, так радостно… Девушка прижала ладони к груди, словно надеясь сохранить внутри это обжигающее чувство, и даже прикрыла глаза, желая отпечатать на внутренней стороне век его лицо, его мягкую улыбку, запомнить его тёплый голос… …но всё-таки запах сакэ, который доносил до неё мистический ветер мира духов, будил кошек на душе и заставлял их скрести когтями. Душные бары, тяжесть мужского тела на плечах, невнятное бормотание, выворачивающий наизнанку запах перегара, болезненное чувство унижения и ненависти к себе, к нему, к жизни, виноватые больные глаза наутро, трясущиеся руки… «Я не хочу вспоминать обо всём этом рядом с Томоэ». — Томоэ… — нерешительно начала Нанами. Юноша вновь остановился и повернул голову. Нанами нервно сжимала и мяла краешек юбки, не решаясь поднять на него глаза. Не слишком ли многого она просит? Он даже не в её присутствии, только когда её нет… Не означает ли это, что она отнимает у него радость, способ расслабиться? И ведь если она прикажет, если она вложит божественную силу в свои слова — Томоэ даже физически не сможет больше взять в рот ни капли спиртного. Но честно ли это будет по отношению к нему? — Я хочу попросить тебя кое-о-чем… — Нанами глубоко вздохнула и решительно вскинула глаза, открыто встречая вопросительный взгляд своего хранителя. — Это не приказ. Просто просьба. — Я слушаю, Нанами. — Пожалуйста, не надо больше пить. Она хотела произнести это решительно и звонко, но почему-то получилось только практически прошептать, снова устало опустив голову. Она так устала… Ужасно утомительная дорога. Ужасно неприятные воспоминания. Нанами предпочитала вообще не вспоминать о чём-то неприятном в прошлом, и особенно — о своём детстве. В нём было достаточно такого, что точно отравило бы ей радость от настоящего, а Нанами очень хотелось верить, что жизнь хотя бы немножечко, но всё-таки стоит того, чтобы её жить. — Я… — тихим, немного сдавленным голосом продолжила Нанами. — Мой отец, он… Любил выпить. В игорных домах нельзя не пить, на самом деле, чем больше ты пьёшь — тем меньше соображаешь, и отца специально заставляли пить много, чтобы он проиграл больше. А я это видела… И домой его таскала после… Он всегда шёл в бары после игры. Запивал горе от проигрыша или отмечал выигрыш… И пропивал его. И с тех пор я… Мне не очень нравятся пьяные люди. Это не приказ, Томоэ, — повторила она, решившись поднять на него глаза, — ты вправе решать сам. Просто… Я не хочу больше, чтобы рядом со мной пахло сакэ. Понимаешь? В следующее мгновение Томоэ — так быстро, что Нанами даже не заметила самого движения — неожиданно оказался совсем близко к ней. Горячие и жёсткие пальцы с силой стиснули её запястье, и прямо перед лицом Нанами оказались полные острого и хищного, жёсткого блеска глаза лиса-хранителя. — Он делал с тобой что-то плохое? — Нет! — тут же выпалила Нанами. — Честное слово, он пальцем меня не тронул! Несколько секунд Томоэ пристально смотрел ей в глаза, словно желая распознать в них ложь, а затем медленно, с явным облегчением, отстранился и хрипло выдохнул: — Хорошо. Нанами изумлённо вглядывалась в его лицо. По нему редко можно было прочесть настоящие эмоции, и сейчас тонкие черты казались точно такими же, как и прежде, но откуда-то она точно знала, чувствовала, что Томоэ очень взволнован. — Я бы ушла из дома в тот же день, если бы папа ударил меня, — тихо проговорила Нанами. — Если бы он ударил тебя, я бы нашёл его… — Нехорошо усмехнувшись, Томоэ бросил небрежный взгляд на собственные пальцы. Изящные, холёные, тонкие пальцы. С длинными и острыми когтями. — И объяснил, что так не подобает обращаться с девушками. Хорошо, Нанами, — прозвучало легко и непринуждённо, — больше я пить не буду. Обещаю. И Томоэ лёгкой походкой зашагал дальше, как ни в чём ни бывало. Несколько секунд Нанами стояла неподвижно, в растерянности глядя на его удаляющуюся спину и не зная, что и думать. Всё-таки иногда Томоэ такой жестокий, и она вовсе не хотела бы, чтобы её отец пострадал из-за неё, пусть даже он и не был хорошим отцом, и, наверное, стоит предупредить Томоэ, чтобы он не вздумал его разыскивать… Но, с другой стороны, так здорово, что он так легко согласился больше не пить и даже пообещал, а Томоэ никогда не нарушал обещаний! И она же, в конце концов, вернулась домой, зачем ей забивать голову ненужными мыслями? Беззаботно рассмеявшись, Нанами вприпрыжку бросилась догонять своего хранителя, и они вместе направились навстречу солнечному дню — прочь из туманного и сумрачного мира духов.